неугомонный мешок с костями продолжает свой бег, сгорбленный под невинностью. Тощая почва, исчезающая под ногами, уже совершенно безлика, за исключением заветных сборищ презревших хронологию Бедламских Дженни, до того что эти оазисы, цветущие на породе приблизительно каждую тысячу лет, становятся единственными часами или календарем путешественников. Даже отверстия, некогда глядевшие на земное Первое Боро, по большей части пропали, заросли какими-то вулканическими слоями, и, если не брать в расчет небесные драмы, разыгрывающиеся на пологах ночи или дня, экспедиция бедна событиями. На нечастых стоянках они читают друг другу вслух главы из книги мисс Дрисколл и пытаются высчитать по конфигурациям на небе, сколько миллиардов лет отделяет их от дома. Снежок думает, что два, но Мэй как будто относительно уверена, что не меньше трех. Нависший свод в ночные промежутки странствия в «после» кажется забитым гиперзвездами – их куда больше, чем раньше. Ученое дитя домысливает, что это звездное раздолье послужило следствием столкновения Млечного Пути с другой астрономической группой – вероятнее всего, Андромедой. Ее теория подкрепляется после семидесяти-восьмидесяти новых делянок Паковых Шляпок, когда неизмеримая темнота над ними становится хаосом врезающихся солнц, катастрофическим балетом, поставленным в дополнительных математических измерениях. Устрашающий гвоздь этой программы – битва не на жизнь, а на смерть между двумя полями пустоты, голодными величинами, которые, извещает Мэй своего дедушку, таятся незримыми в сердце каждой звездной системы и чьим пугающим массам обязаны своим вращением драгоценные туманности. Сферы черноты видимы благодаря сияющим серебряным ореолам – в объяснении полуторагодовалого ребенка, развернувшимся рентгеновским лучам, торопящимся заполнить небеса; перехлесты двойной ауры в устрашающем муаре аннигиляции. Дальнейшее изучение показывает, что оба чудовища препоясаны трофейными ремнями пыли, накопленной из тех беспомощных межзвездных тел, которые они раскручивали на невообразимой скорости и сталкивали, испаряя в ударе. Темные великаны неумолимо надвигаются друг на друга – императоры-каннибалы, твердые в желании пожрать противника на арене разрушенного космоса. Стараясь не глядеть на бушующий спектакль над головой, Снежок и его внучка идут дальше. Позади попранными тысячами остаются годы. Бьющиеся полуночные пустоты, господствующие над голой полоской тропы, как будто предпринимают попытку какого-то умопомрачающего сплава в единого поглощающего свет колосса, а мятежные звезды вокруг постепенно слагают новую слитую галактику, которую Снежок нарекает Млечномедой, но Мэй отказывается слышать о чем угодно, кроме Андропути. Путешественники упорствуют в своем странствии, найдя развлечение в изобретении имен для неузнаваемо сросшихся созвездий – знаков гороскопа эпохи без рождений: Великая Хризантема, Велосипед, Маленький Бродяжка. Они идут дальше, и во время денных промежутков скитания наблюдают, что распакованный огненный шар, вокруг которого обращается планета, стал заметно больше – этот эффект уже невозможно объяснить атмосферными превратностями. Ожирение бело-золотой сферы усугубляется, а стоит преодолеть еще миллион лет, как над ними ничего не остается, кроме как геенны от горизонта до горизонта, и Меркурий и Венера уже поглощены распуханием кровавого солнца. На протяжении как будто нескончаемого расстояния доблестная пара вояжирует во пламени и отходит ко сну на угле, пульсирующем красным, видимым даже через эктоплазму век. Оба сошлись на том, что сон на горящей постели противен всем человеческим инстинктам и потому не дарует отдохновения, хотя, конечно, очевидный жар смущает их не более, чем скованные льдом половицы, виденные уже словно целую вечность назад. К их значительному облегчению, поддерживающий их энергию фейри-грибок кажется столь же неуязвимым к подобным воспринимаемым корректировкам температуры, и на следующей остановке они обнаруживают широкомасштабную колонию изящных лучеобразных куколок, процветающих на раскаленной земле. Не сбавляя шагу, Мэй и Снежок в конце концов акклиматизируются в среде неустанного возгорания, так что пиротехнические виды не дают более почву для рассуждений, но через бессчетные века они замечают, что престарелое и распухшее солнце медленно, но верно мельчает в долгом пристыженном эпилоге инфантицидного припадка. Почти невычислимое расстояние спустя от него остается выброшенный сигаретный бычок, мигнувший на прощание в беспросветной канаве вселенной. Торжественно осознавая, что им выпало лицезреть смерть дня, старик и дитя не прерывают свою экскурсию в монопольную и бессмертную ночь. С каждым шагом тьма над головой избавляется от последней иллюминации, когда затухает даже звездный свет, Арктур и Алголь либо задуты, как свечи, либо унесены постоянно расширяющейся вселенной куда-то за пределы курватуры пространства-времени; за горизонт континуума, куда не по силам добраться даже свету. Пробираясь с помощью зрения мертвых, они ориентируются по выстеганным люрексом очертаниям ландшафта. Наконец дезориентированный собственной длительностью, Снежок спрашивает себя, что, если все приключение – очередной его пресловутый бред, молниеносно промелькнувший в беспорядочном разуме, пока
