Читаем Иерусалим полностью

чумная телега исполняет приглушенную барабанную дробь – скорее шепот цимбал, угасающий вместе с надеждами семьи, утекающий по улице Форта. Восседая на холодном троне порога с самых серых часов утра, загодя заняв место в первых рядах грядущей драмы, старый куролес пассивно наблюдает за ужасом разыгравшейся сцены. Все ее горькие изыски далеки от его сердца, задевают в той же степени, что замусоленные гравюры бульварных страшилок, уже утративших фриссон грубого шока, сопровождавший первое ознакомление. Где-то за паром бабл-энд-сквика в коридоре за спиной слышно, как Луиза наказывает детям, Коре и Джонни, не ходить наружу и не высовывать носы. В удушающей тиши воскресенья печальный сценарий сменяет все традиционные стадии-компоненты; неминуемые стопы своего строгого размера. Большая Мэй, старшая дочь Снежка Верналла, стоит посреди рудиментарной дороги и трясется в объятьях своего Тома, словно пытается выжать из себя всю жизнь через глазные железы, неизбежно угодив под жестокий и безразличный каток момента. Стеная на универсальном для млекопитающих эсперанто горя, молодая мать в рыжей пене волос вскидывает веснушчатые руки к удаляющемуся фургону, тогда как муж смыкает веки перед лицом страшного поражения и твердит «О нет, о нет», удерживая супругу перед бездной дневного света, призвавшей их дочь. Присев на открытой всем ветрам завалинке, Снежок заглядывает в туннель континуума и ищет самую первую встречу со взрослой женщиной, чья жизнь расползается у него на глазах, – что тогда, что сейчас она рыдает побагровевшей в канаве. Больше пары десятков лет назад он пошатывается на подъеме ламбетской крыши, вылавливая из карманов куртки радугу, которую намерен пролить на новорожденную, спектр-конфетти, что приветит на этих полях света и страданий, – ее витражный дебют, незабвенный и вонючий. Перед глазами с мешками Снежка завывающее чадо становится разбитой родительницей, выпускающей скорбь в церковной тишине ряда домов, и оперное ощущение вдруг только подчеркивается, когда из-за сцены, в кулисах, одинокий оркестровый голос вторит разлучной арии Мэй Уоррен нота в ноту, но на октаву ниже. Нахохлившись на своем насесте, как главенствующая на желобах собора горгулья, ее отец переводит печальный взор и внимание зрителя на премьере от исчезающей гужевой кареты запоздалой помощи, от дифтерийной конки обратно – на ближайший конец зажатой боковой улочки и ожидаемый источник этого недоброго и неуместного аккомпанемента, насмешливого контрапункта. Откуда ни возьмись на излучине переулка, подклонной контуру ушедших без следа крепостных фортификаций замка, появилась его сестра Турса с совиными очами. С аккордеоном, накинутым на сухощавую шею, словно какой-то портативной моделью пулемета Максима, и с прической одряхлевшего голливога, она электризует воздух своим появлением. Прозрачные пальцы покоятся на рядах искусственных зубов костяных клавиш, а сама Турса захватывает кирпичный амфитеатр классической трагедии и солнечных софитов. Ее старший брат понимает по отсутствующей улыбке, играющей по губам малахольной и отрешенной сестры, что она прислушивается к множащимся отголоскам крика Мэй и ответам собственной гармошки, что разносятся в аудитории со скрытыми глубиной и объемом, где звуки рикошетят в дополнительном пространстве. Он знает, что она пытается инкрустировать в стеклянный материал времени свою дань умирающей малышке Мэй соническим самоцветом, изощренным аудиальным надгробием для услаждения взора Бесов и Зодчих в их досужий час. Но одну лишь юродивую усмешку Турсы, серебристую нитку слюны, ниспадающую с уголка губ между темнеющими молярами, замечает его изнуренная дочь. Тем самым обретя своевременный сосуд для распирающего чувства неприемлемой несправедливости, старший ребенок Снежка разворачивается к тетке и исторгает вопль, выплескивает невыразимые эмоции из места, где речь не полномочна. Мокрый от слез помидор лица Мэй зреет до точки надрыва. На всеобщем слуху – сама ее раздробленная душа, от высших частот сворачивается воздух, тогда как Турса, лучась и сияя при мысли о званом дуэте, перебрасывает пальцы на кнопках и выжимает из астматического инструмента очередной повтор музыкальных фраз горестной матери, снова в глубоком тембре, в отличие от оригинала. От возобновленного афронта личность Мэй зримо проваливается в себя. Она оседает в хватке Тома, всхлипывает, а птичьи лапы Турсы пляшут по клавиатуре, подражая каждому отчаянному вокальному взлету или падению. Снежок вспоминает, что теперь настал его черед восстать из протертого каменного партера и принять участие в вечно воспроизводящемся маскараде. Он мягко правит сестру за камвольный рукав, отводит в сторону и торжественно извещает, что ее импровизированное исполнение всех огорчает; что малышка Мэй слегла от недугов и, по всей вероятности, скоро уйдет в мир иной. В этот момент порицаемая Турса невпопад хихикает, вызывая на память безбедную восьмилетнюю девчонку из времен почти три десятка долгих зим назад. С блеском в глазах она восторженно повествует, что – в этот самый миг, куда выше смертности – крошка