в закатном лесу, а обветренные, почти рифленые бедра Снежка испещрены скользящими вытянутыми розовыми овалами – элегическим сиянием, что просачивается сквозь резные бездны в вощеных тарелках листьев на пологе. Так он вносит драгоценное бремя в бисированный криптозой, собрав всю историю на свои мозоли. Какой-то период они путешествуют в гуще любопытной и юркой компании: благожелательных теней столовых крабов, которые отваживаются на общение, постукивая адаптированной передней клешней по устланным мхом половицам нетленного бульвара – в безгласной морзянке ракообразных. Катаясь на деде, словно в паланкине, пасмурное полуторагодовалое дарование цитирует Витгенштейна о том, что если бы лев мог говорить, то человечество было бы не в состоянии его понять. Будто в немом подтверждении этого убедительного наблюдения антураж из мебельных членистоногих оставляет попытки коммуникации, теряет интерес и ан масс семенит прочь между чудовищными семенными коробочками заключительного вертограда. Все кругом обречено на красоту. Позже встречаются новые киты-козлы и прежде еще не встречавшаяся разновидность огромных осьминогов, мимикрирующих под рощи: с бесстрастными гранатовыми глазками, которые легко пропустить на колонне шкуры с рисунком коры, и с темно-каштановыми присосками на ложных нависающих ветвях. Мэй формально предлагает называть этот вид Иггдрассиль в честь нордического мирового древа, памятуя, что к этому моменту вымерла уже самая таксономия и в противном случае быть великолепному существу безымянным весь остаток вечности. Предложение после дебатов и голосования принято единогласно, вслед за чем младенец и ее морщинистый скакун снова длят свою вылазку средь последней листвы, меж безразличных чудовищ. Обмакнувшись в магму четырех тысяч серийных зорь, Снежок и Мэй избирают устроить временный постой под дрожащими мимозами сумеречной мили где-то в следующем веке, если века вообще еще существуют. Как комментирует старик, смекая убежище из неподатливой зелени, из нижележащих территорий наверняка уже изгладились десятичная система счисления и, предположительно, математика в целом. Отныне, когда наука, вера, искусство и даже любовь становятся лишь ископаемыми воспоминаниями, ему с внучкой предстоит зайти за пределы самих мер, возможно, даже за неизбежную гибель смысла. Странная парочка задумывается об этом новом и непредвиденном нижнем регистре опустошения, с заушным треском уплетая последних уцелевших особей «снежных королев», предусмотрительно схаркивая розовые глазные семечки в подрагивающую и прихотливую растительность, трепещущую кругом. На дне вещмешка из волчьей шкуры теперь лишь парочка раскрошенных конечностей хоровых девочек, подобных запчастями стройных и анемичных кукол, с блестящей стрекозьей шелухой крыльев. Над головой, нарезанное на дольки и трапецоэдры силуэтами ветвей, привольно раскинулось на оседающем индиго развернутое созвездие, видом напоминающее Гипер-Орион – Снежок замечает целых три смещенных повторения знаменитого пояса, – деформированный тессеракт древних огней. Пресыщенные и неповоротливые после удовлетворительной грибковой трапезы, с липким соком маленьких женщин на подбородках, они соскальзывают в гипнагогический дрейф призрачного сна, что-то бормоча и держась за руки. Вокруг их шкуры – ломкий треск, хруст, едва слышные на мутной периферии их восприятия отзвучия – возможно, поползновения и сокращения притаившихся кустарников, под сенью которых угнездилась парочка, моментально профильтрованные угасающим сознанием. Объевшись провидческими арктическими трюфелями, и крошка, и ее предок плывут по эйдетическим валам феерического воображения, по расходящимся дурдомным диорамам превосходного миниатюриста – бездонным и иногда граничащим с ужасающими: на галлюцинаторных елизаветинских ярмарках в зиму стоят гологрудые дамы в нелепо больших кринолинах на обручах, с декоративным узором из снежинок на кружевных окантовках. Каждая из них поднесла к лицу для изучения горизонтальную ладонь, восторженно улыбаясь при виде стоящих там масштабных репродукций самих себя, во всех деталях и, в свою очередь, одобрительно лучащихся улыбкой из-за почти неразборчивых гомункулов, примостившихся на их собственных ладонях, вглядывающихся в головокружительную регрессию глазоломной и изысканной миловидности, – завораживающая воронка истаивающей женственности. Это грезы мертвецов, хмельных от Пака. После неисчислимого интервала они стряхивают самоцветную дрему, освеженные по пробуждении вопреки щелочам Сна в Летнюю Ночь, что курсировали по их почивавшим эфирным системам. Проснувшись, что неудивительно, в том же оттенке сумерек, в котором они и отошли ко сну, только когда Снежок вздымает мешок из волчьих шкур, они осознают с изумлением, что ранее почти пустая емкость таинственным образом восполнилась, набившись до самого края необычайно живописной братской могилой сросшихся дюймовочек. Но более необъяснимым представляется то, что это не вид альбиносов, стоявший за их ночными видениями, а тип с полнокровным, налитым цветом кожи, знакомый путешественникам из их собственного оставленного позади родного века. Не желая изучать ортодонтию дареного коня, сухопарый ветеран повязывает вьюк с пикси на плечи и присаживается, пока на борт всходит Мэй. Это вызывает в памяти,
