находится в обществе сиреневых людей, для которых рай – домашние джунгли, которые щеголяют голыми в зеркальном Эдеме простаивающего мира. В тех случаях когда за километровыми сетями ползучих паразитов, накрывающих ошеломительную авеню, видим великий развернутый гранат солнца, небесное тело кажется больше прежнего. Мэй думает, это обусловлено высоким уровнем пыли в медленно преобразующейся атмосфере, что приводит к повышенному рассеиванию света, – а вовсе не расширением габаритов самой звезды. Высоко на угловатых плечах дедушки она плывет через стократно разросшиеся бутылочные деревья, напоенные гиперводой, средь робкой толчеи фиолетовых пигмеев, словно маленькая королева. Ей в дар приносят летальный мармелад росянок диаметром с цилиндры, так что вскоре за ней радужно увивается колонна чудовищных стрекоз цветов острого кварца или кислого нефрита – зависая в кильватере, пикируя к липкому подбородку. Прогуливаясь в лесистых веках с пронзительно-мальвовой свитой глазеющих, завороженных людей будущего, они кажутся гигантскими привидениями прошлого рая, вызоренными и доисторическими, каким-то образом прибывшими по Чердакам Дыхания из недосягаемо далекой широты, уже даже не легендарной. Полегоньку они начинают понимать трели наречия туземных духов, бренчащего и дрожащего в звонкой, кристаллической паузе; во взорванном эхо. Слово за словом чужевременцы слагают что-то вроде древней истории по мысли этих лысых и тисненых послелюдей, фуражирующих в диком Элизиуме: отходчивый климат и истощенный озоновый слой, похоже, относительно быстро – за какие-то сотни лет – оправились после временных арктических заморозков, наступивших после отказа Гольфстрима. Нынешняя эра – промежуточная стадия тропиков, когда все сохранившиеся осадки и растительность планеты ограничены теплыми полярными регионами – последней юдолью земной жизни. С убывающими ресурсами и конечным обитаемым пространством даже заметно сократившееся человеческое население не могло выжить без радикальных перемен. Их достигли в каком-то инженерном пересмотре основного чертежа смертных – так человечество стало куда меньше и было наделено клетками, насыщенными фотоактивным хлорофиллом. Блестящая баклажановая расцветка и мелко гофрированная кожа, тем самым предназначенные максимизировать площадь поверхности, искусственно привиты новой разновидности человечества, которая пополняет расходующийся рацион доступного органического пропитания, поглощая обильный солнечный свет. Снежок со своей несовершеннолетней наездницей наконец делают вывод на основе тех обрывков рассказов, какие они сумели перевести, что у этих ребристых и разукрашенных миниатюрок цвета почти индиго – усеченная продолжительность жизни перед тем, как взойти на высшие пастбища – в ультрасонический дребезг, который служит их названием для Души, – всего в тридцать лет, а то и меньше. Жилистому старику это кажется прискорбно недолговечным, а его младшему пассажиру – более чем щедрым; малозначительный спор продолжается, пока они углубляются в одоленный папоротниками променад в виридиановой пестроте и долгоиграющих ароматах. Они проходят через кровавые рассветы во всполохах попугаев и бульоны закатов, электроосаждающих парочку жидким золотом, и, наконец, задерживаются для привала в шуршащих полуночных фарлонгах, где на фоне кромешной тьмы за лозовым макраме виднеется фасеточная скань, в которой Мэй признает Гипер-Сириус. Их стан в метафизических послечеловеческих тропиках представляет собой мшистую лощину под надвинутыми чудовищными листьями бутылочно-зеленого цвета, обороненную толстыми черными шипами. После пробуждения и короткой прогулки до начала утра они обнаруживают нечто вроде грибницы Паковых Шляпок, облепивших неопознаваемую массу, которая Снежку кажется свалившейся потолочной балкой. И снова астральный грибок как будто адаптировался к переменчивой среде, выработал новые черты, чтобы вернее привлекать трансформированных гуманоидов в этих залитых солнцем волостях. По мнению пары, эта вариация пока что самая неаппетитная из встреченных. Пересекающиеся сочные и бледные женственные формы, типичные для предыдущих образчиков, здесь уступили место аномально крупным насекомым в похожей конфигурации – лампово-черным, но все же радужным, если смотреть на просвет. Глазки стали фасеточными, а после экспериментальной пробы отломанной головогруди Мэй и Снежок отплевывались и жаловались еще несколько миль времени из-за уксусного привкуса, который почти невозможно прополоскать с нёба. На следующей передышке в умбре высящейся и ветхой конструкции в виде чайника они разворачивают волчью шкуру, чтобы попировать плодами-альбиносами – «снежными королевами», собранными несколько веков назад на обочине. По предложению Мэй они сплевывают розовые семена в подлесок, чтобы колония грибка уже прижилась ко времени их обратного путешествия, когда они вдвоем вернутся этой дорогой с противоположного конца времен. Оживившись после перекуса анемичными красавицами, они возобновляют странствие, как только девочка снова уселась на бронзовеющее седло плеч ее прародителя. Пока вокруг размазывается пассаж вечности, Мэй замечает, что они минуют все меньше огромных масок и бонго размером с газометры, все меньше сиреневых людей. Она вспоминает
