Читаем Идиллии полностью

Лес еще молчит, чернеют оголенные ветки, редко кое-где солнечный луч освещает желтый съежившийся лист. Землю закрыли прошлогодние опавшие листья, повсюду пусто и мертво.

Цветан шел, и ничто не привлекало его внимания. Он даже не заметил, как оказался на вершине холма; расступились деревья, засияло небо, открылся широкий простор, уходивший вдаль над вершинами леса. По таким просторам он шагал бы день и ночь — без отдыха, без остановки… И чтоб слышать только шорох сухих листьев под ногами, как здесь, в лесу, никого не встречать, никого не видеть…

И только лишь парень поднял голову, чтобы окинуть взглядом открывшуюся даль, кто-то мелькнул меж деревьев. Навстречу ему по дороге шел лесник с ружьем за плечами. Оборванный, безмолвный, он выглядел, как облезлый бирюк, вылезший весной из своего логова… Цветан не хотел ни с кем встречаться. Он свернул на тропу, уходившую в сторону между деревьями, и быстро зашагал к другому краю леса, где чернели скалы, нависшие над глубокой горной котловиной. Несколько лет назад, когда они с соседкой еще детьми пасли коз, карабкались они по этим камням, искали сладкий корень. С тех пор он здесь не бывал; он шел опять между обросших мхом и лишайником скал, опять увидел котловину, со всех сторон огражденную холмами и лесистыми взгорьями, а далеко на дне ее зеленое пятно — поросшие травой плиты на крыше заброшенной мельницы.

Стоя на самом краю, Цветан загляделся в немую котловину. Назад возвращаться не хотелось, вперед не было пути — под ним зиял глубокий обрыв. Он повернулся к камням, громоздившимся один за другим между сухих папоротников, и вдруг глаза его загорелись.

Там, на вершине утеса, два белых подснежника, как две жемчужины, выглянули и склонили друг к другу головки… Парень быстро поднялся по камням, протянул руку, сорвал их и как на крыльях полетел с ними через лес, будто уже нашел счастье, за которым отправился в путь через долы и горы.

Цветан вышел из леса, спустился вниз по дороге — лесник как раз свернул за крайний плетень — и с заткнутыми за ухо подснежниками вошел в село. В теплый солнечный день все высыпали на улицу. Управившись с хозяйством и нарядившись, как в праздник, женщины, сидя на порогах своих домов, поджидали мужей.

— Эй, Цветан, никак, подснежников нарвал… — окликнула его первая же со своего порога, и пока он шел улицей, ни одна не оставила его в покое.

— Где ты их нашел?

— Зачем за ухо заткнул?

— Вам зариться, а мне любоваться! — ответил он наконец и свернул у тополя к своему дому.

Не успел подойти к калитке, как напротив, из открытого окна свесилась его соседка — белое ее лицо сияет, взгляд манит к себе.

— Цветан, подснежники ли ходил собирать?.. Дай и мне один!.. — остановила она его. Цветан молча протянул ей подснежник и поверил, что и вправду все ему завидуют, а она показалась такой пригожей, такой милой, как никогда…

Целый день ее улыбкой улыбался ему оставшийся у него подснежник: вечером, прежде чем заснуть, он опять смотрел на подснежник, и ночью ему приснилась стройная красавица — на другое утро он не стал рыться в соннике…

III. Последний удар церковного била

Последние мерные, резкие удары била заглохли над скученными домишками церковной слободы. Из старого женского монастыря вышла мать Магдалина, монахиня, и, сгорбившись над своим посошком, заковыляла через церковный двор по дорожке, над которой сплелись ветки акаций. В глубине двора открылись тяжелые двери церкви, и внутри в темноте замерцала лампада.

На пороге своего дома, закутавшись в тулуп, сидел дед Христо; он повернулся к церкви, перекрестился и опять стал смотреть вперед, на другую сторону улочки. На крылечко вышла, тяжело ступая, старая Гана и, с трудом согнув больные ноги, села напротив соседа.

«Отзвонили… Вот и нынче стемнело, Христо…» — и она с облегчением вздохнула, словно отдала часть старого долга.

«Идут дни, нижутся один за другим, баба Гана. В торбу не спрячешь», — ответил словно сам себе он.

«Идут, идут, не замечаешь, как проходят, а когда опомнишься — сколько лет позади…»

«Ушли годы, ушли с ними и люди. Зимой в сочельник как запели «Рождество твое», повернулся я да посмотрел на опустевшие стулья… помню, в такой день встанут, бывало, с двух сторон аналоев белобородые старцы, благочестивые и набожные, — каждому в пример».

«Верхушки, верхушки остаются по осени от перца, дед Христо, — вот и с народом также…»

«Раздумаюсь я иногда, и в памяти чередой проходят те люди, те годы… Думаю я, было ли то или не было. Вот так и прошлой ночью — рассвело уж, а не берет меня сон! Думаю, думаю, и почему теперь одно это не выходит у меня из головы, не дает уснуть? Воскресишь ли мертвых, вернешь ли прошлое…»

Погасли лампады в церкви, от акаций повеяло вечерним холодом, и мать Магдалина, сгорбившись над своим посошком, опять заковыляла по дорожке.

«Никак, подснежников нарвала, мать Магдалина», — остановила ее у своего дома старая Гана.