Ни одна не желала слушать. Подхватились — кто куда разлетелись — никогда им уже не увидеться. Одни-одинешеньки остались старые птички, переглянулись, и больно уж им захотелось упорхнуть вслед за детьми. Одна пригорюнилась над гнездом, другая вспорхнула на верхушку и, только расправила крылышки, глядь: напротив с межи ей опять кивнула старая горечавка, усмехается куколь, а вон и фиалки… Потеплело у них на сердце, вспомнилось птичкам, как они делили радости и невзгоды с этими пестрыми цветами, и не хватило у них сил покинуть боярышник и свое старое гнездо…

Воспоминания

Несколько лет тому назад меня настигла ночь в незнакомом равнинном селе. Стояла поздняя осень, надо было где-то переночевать, на постоялом дворе или в корчме. Я брел по селу, когда вдруг заметил старика, и подошел к нему спросить, где бы найти ночлег. Он стоял у своих ворот, готовый уйти в дом. Молча он оглядел меня, распахнул калитку, ткнул в нее палкой и как бы нехотя бросил: заходи. Мы вошли на широкий двор, засыпанный желтыми листьями грецкого ореха, и молча повернули к высокой галерее. Ни во дворе, ни перед домом нам никто не повстречался, словно мы входили в турецкое жилище. Поднялись по лестнице, и старик провел меня в комнату, где нас встретила его жена. Это была сгорбленная старушка с морщинистым смуглым лицом, но глаза ее, темные и живые, светились как у молодой. Она оказалась более гостеприимной: подала подушку, пригласила сесть и, как только поняла, что я у них заночую, принялась готовить ужин.

Потом я узнал: с тех пор, как женился и младший сын, они остались совсем одни. Просторный турецкий дом, не так давно не вмещавший всех, опять затих, как тогда, когда они откупили его у турка и вдвоем вошли в него. Теперь уже никто им не мешал, никто не стеснял их. Целыми днями они бродили по дому и не знали, чем бы занять себя.

По привычке поднимутся еще до рассвета, он выйдет на улицу, походит по селу, она уберется в доме, накормит цыплят и уток, и какой-нибудь час спустя они опять сходятся. Раньше, пока подрастали дети, у них не выпадало ни минутки свободной поговорить друг с другом. Он с зарей выходил на нивы, она все время хлопотала в доме — в нем все всегда было кувырком. Один за другим сыновья брали на себя отцовскую работу, пока не отделились все и не оставили стариков обихаживать один другого. Еще не время обедать, они не проголодались, но делать им нечего — они садятся за стол. После полудня он выйдет за ворота, обопрется о них плечом или опять где-то бродит. Она в доме обойдет комнату за комнатой, а за ней по пятам, подняв хвост трубой, тащится серая кошка. Взобьет подушку, чтобы не слежалась, накинет покрывало на одежду, хотя и так все спрятано и прибрано — да и кому оно нужно, кому его показывать? Было бы только что надеть на каждый день. А до сумерек еще далеко… Из школы, с букварем под мышкой, забежит маленький внучек, повертится вокруг бабушки — вот, мол, я — и опять бегом на улицу. Разве что соседка заглянет через калитку посоветоваться о чем, поболтают они, пересудят сельские новости; уйдет и та. Сядет старая посреди дома и сложит руки, притащится и старик, коротают время вместе. Зевнет она, прикрывая ладошкой рот, зевнет и он: «Что-то в сон меня клонит…» — «А ночью что будешь делать…» — будто перекинутся они словами и молчат.

Когда в церкви бьют к вечерне, они ставят кастрюлю на огонь — по три дня подогревают одно и то же кушанье и не могут его съесть. — Сядут с одного края стола, он пощиплет пальцами ломоть хлеба, она вилкой отковырнет кусок на медном блюде… Так ли бывало! Набьются за стол дети, даже не умещаются за ним. Вертятся, толкаются, пока она не подаст им похлебку, и не успеют они с мужем поднять ложки, как пострелята очистят все и опять обращают к ней веселые глаза. Отцу хотя и приятно смотреть, как они набрасываются на еду, все же он, поднимаясь из-за стола, притворно ругнет их:

— Глотаете как волки! Управы на вас нету…

Теперь он только доставал трубку, набивал ее и молча отодвигался в угол. Она уберет со стола, пойдет в другой угол, подбросит в огонь сухих веток, — как разожгли они когда-то вдвоем очаг, так теперь, на старости лет, вдвоем его берегут. Серая кошка то намывается возле них, а то выйдет на середину комнаты, соберет свои лапки и выгнется коромыслом.

— Здесь мы и сошли с телеги. Не выходит у меня из головы… — начинала иногда старая копаться в своей памяти, но останавливалась, смотрела на мужа, словно ей хотелось выпытать у него все, что с того времени он прятал в своем сердце. Но он, окутав свое длинное лицо табачным дымом, занимался своей короткой трубочкой, приминая пальцем огонь, и пропускал ее слова мимо ушей.

Так они и привыкли проводить время.