Читаем Иди со мной полностью

- Ну, пялиться будут. На Кепуру, - ответил мой старик, у которого, похоже, на все имелся ответ. Помимо того, он добыл самые лучшие места, так что мама прекрасно видела золотые волосы той самой Марты и лысину знаменитого тенора. Пара все время бисировала, вот правда арию заглушил свист проезжающего локомотива.

Старик врубился, что мама любит кино, а выдуманные приключения раскрывают ее сердце. По сути, так оно и теперь, и не знаю, а имеет ли весь этот рассказ что-то общее с правдой. Во всяком случае, отец взял маму в кинотеатр "Варшава", где имелась курительная, кафе, в зал накачивали горячий воздух, а на потолке сияли чужие солнца и далекие планеты. Папочка выискивал для мамы новые созвездия, а его тлеющий бычок кружил в темноте, что твой спутник.

Как-то раз крутили такое кино, "Капрал с Мадагаскара", дичайшую хрень о славе рядовых военнослужащих и моряков, и мама спросила, а могут ли вообще быть возможными события из этого кино. Можно ли было похитить судно с нашего побережья и рвануть к приключениям?

Старик ответил очень трезво, что на него не было похоже, что в жизни – их подбили бы сразу за Хелем[15].

Первый настоящий ужин они испробовали в сопотском "Гранд Отеле". Мама долго распространяется об этом, потому что меня, якобы должно захватить. Нифига это не правда, в жратве я ищу покоя, а не вкусов.

"Гранд Отель" – это огромное здание над самим морем, прикрытое красной крышей с шпилем посредине. В нем, якобы, располагался Гитлер, а тот тип, который осуществлял надзор над послевоенным ремонтом, повесился, и временами в сушилке раздается его хрип. В свою очередь, директор, тот самый, кто гнулся в пояс перед моим стариком, был советским шпионом и тем еще хитрюгой. "Гранд Отель" он получил за оперативные успехи в Германии.

Папа ожидал маму в зарезервированном для них двоих зале под хрустальной люстрой. В ведре охлаждалось шампанское. Пьяный в дымину пианист наигрывал какие-то венские вальсочки, бросая свою бессильную тушу на трещащий инструмент. Довольный этим старик бросал ему рублевки на кофейное блюдце, после чего пялился на маму, хватал ее за коленку и продавал не слишком приличные анекдоты.

Именно тогда он и рассказал ей про гарпуны. В свою очередь, о зубах они не желали говорить ни тогда, ни позднее, когда маме удалось его расспросить. Тогда он бросил лишь то, что назначает дантистке свидания, чтобы укомплектовать утраченную клавиатуру.

Мама вспоминает, что никогда раньше не видела, чтобы кто-то вливал в себя столько водки. Отец пил ее стаканами, но говорил всегда осмысленно, только глаза у него светлели. Со стыдом она твердит, что тогда импонировал ей словно великан, жонглирующий горящими шарами.

- Дурочка я была, - слышу от нее.

А помимо того папа покупал ей подарки. Ведь цитрусовыми дело не закончилось.

Платон принес на Пагед чулки, нейлоновый плащ, духи "Рапсодия", все партии которых отправлялись в Венгрию, и цветочную воду в хрустальном флаконе с распылителем. Мама складировала все эти сокровища на дне шкафа, за раскладушкой. Но речь у нее совершенно отняло, когда получила платье.

То было то самое платье из магазина на улице Танкистов, гладенькое и мягонькое, словно спина Софи Лорен. Откуда старик знал? Мать перепугалась, думая, что он приказал следить за ней, и по этой причине прокручивала ему дыру в животе, отец, тем временем, веселясь на всю катушку, каждый раз говорил что-нибудь другое.

Один раз он заявил, что платье самостоятельно выбрал Платон, что было совершеннейшей глупостью: бравый моряк не отличил бы китайской вазы от хомута. В другой раз сложил пальцы, словно бы давал присягу[16], и сказал, что сам выискал его под конец убийственных походов по одежным магазинам, и что он был всего на шаг от запуска знакомств в мире моды далекого Ленинграда. В другой же раз засадил сотку или две и признал, что у них был целый контейнер именно таких красных платьев. Их любому давали, лишь бы не сгнили. При этом он гоготал как жаба, а мать хотела его задушить.

Мы сидим в кухне, от мамы исходит печаль, она глядит на меня немножечко так, как тогда, когда я сообщил ей, что мы с Кларой решили окольцеваться.

- До этого я просто не знала, что можно так любить, - говорит она.

Коля, мой отец, появлялся в ее мыслях сразу же после пробуждения и не покидал их до самой ночи. Она думала о том, что он делает, как себя чувствует, спал ли он и что ел. Она считала дни, часы до встречи. А потом злилась на себя, ведь это же несуразно так любить, ей следует думать о чем-нибудь серьезном, например, о будущем.

Мел снег, ветер срывал шапки с голов, мама тащилась через темный Пагед, а под пальто, под блузкой ее грели воспоминания прикосновений ладоней папы. Чайки, темные окна, тучи и клаксоны звали: Коля, Коля, Коля!

Она не была Хеленой Крефт, была Звездочкой.