Читаем Иди со мной полностью

При случае обнаруживаю, что она полностью заполнила тот письменный стол из Икеи, который я втащил сюда месяц назад. В шкафчике и ящичках элегантно лежат старые фотографии, счета, карты и пожелтевшие ксерокопии писем, написанных на машинке по-английски; я их не читаю, потому что нет времени, только сравниваю этот элегантный порядок с бардаком в папке и знаю, что для матери важно, а что – нет.

В больнице мама просит, чтобы я от нее свалил.

Понятное дело, что таких слов она не употребляет.

Она настаивает, чтобы я теперь занялся собственной жизнью, у меня же ресторан, ребенок и жена; возможно, что истеричка, но, что ни говори, это же жена, тут и к бабке не ходи, так что ей и Олафу я обязан посвятить остаток этого дня.

Я пропускаю эту болтовню мимо ушей и спрашиваю доктора, что дальше. У совестливого доктора отношение к людям, похоже, как у меня к жратве, поэтому он просит проявить терпение. Я ожидаю слов: "все будет хорошо" и "не следует беспокоиться". Ожидаю напрасно.

В киоске "Инмедио" при больнице покупаю газеты, соки, воду в маленьких бутылочках и дрожжевые булочки, все это ставлю на тумбочке возле кровати, можно подумать, будто бы мама собирается на экскурсию.

Она снова приказывает мне сматываться, угрожая вмешательством охраны.

Перед больницей я еще раздумываю, стоит ли купить ей курево и вернуться.

По аллее Победы еду в сторону Витомина, дорога широкая и темная, я слежу за скоростью, хотя, охотнее всего, придавил бы педаль газа на всю катушку, чтобы вхренячиться в товарный состав, лишь бы в башке немного успокоилось.

Дома кратко излагаю Кларе весь этот безумный день, не прошу ни совета, ни разговора, на самом деле мне хочется усесться на кухне и писать. Писание помогает.

Клара морщит свое лицо радостной итальянки; она могла бы играть в романтических комедиях про любовь в Риме и Венеции, но на свет она появилась, к сожалению, в Вейхерове.

Она советует мне успокоиться, потому что я сделал все, что только мог, а больше ни на что влиять не могу. Как будто бы она не может понять, что именно в этом то и вся проблема. Я ненавижу беспомощность. Как только могу действовать – действую. Сражаюсь, я живой таран, преодолеваю препятствия, ведь именно так я все и создал: и "Фернандо", и нашу семью.

- Если что, поделимся обязанностями, - слышу я. Клара становится за спиной и обнимает меня: как я люблю, нежно, но решительно, она знает, что просто обнимашек я не люблю. – Ничего с ней не случится, вот увидишь. То есть, беспокойся, но не сильно. Мы со всем справимся.

О Платоне

Платон, вопреки приказам, до сих пор ожидал, опираясь о "варшаву", с бычком в мечтательной роже. Увидев родителей, он выстрелил окурком и бросился взять у них канистры. Старик посоветовал ему валить, причем, чем быстрее, тем лучше.

- К сожалению, это невозможно, ведь товарищ капитан понимает, - ответил Платон и открыл багажник. Туда всунули все, в том числе и мешок с гранатами. Содержимого он проверять не стал и хлопнул крышкой так, что у матери сердце екнуло, уселся за руль и спросил, куда они едут.

Старик показал на яхт-клуб, и "варшава" покатила по темной улице Корженёвского. На аллее Объединения, как и каждый год перед Днями Моря, были разожжены огни; с родителями прощались мрак и свет. Мать боялась, что Платон везет их на Швентояньскую, в пыточную убеков. Но нет.

У берега ожидала моторная лодка. Она была где-то метров семи в длину и с низенькой каюткой под палубой. Мать сразу же спустилась туда. На койках лежали спальники, спасательные жилеты и удочки, под рулевым колесом – газовый баллон, огнетушитель. Мама уселась и задумалась над тем, как эта скорлупка понесет их через Балтику.

Старик в это время ссорился с Платоном. Он говорил, что выплывает в романтический рейс, так что компания ему нужна, как собаке пятая нога.

Так они долго спорили, что от будки охраны на краю побережья к ним пришло два пограничника. Они отдали салют, а выглядели, будто бритые обезьяны. Руки держали на кобурах.

Погранцы спросили, что товарищ офицер здесь делает, и на кой ляд столько топлива в канистрах. Старик соврал про ночную рыбную ловлю; Платон не знал, что ему делать, а один из пограничников заинтересовался чемоданом. Еще минутка, и он стал бы проверять мешок с гранатами.

И тут в дело вмешалась мама – заядлый враг всяческого кавардака.

Она схватила с койки удочки, подсаку и босиком выскочила на палубу, вся такая решительная.

- Милый, ну куда же ты девался? – защебетала она по-русски. – Оставляешь меня со всем этим на голове, а я же в жизни со всем этим не справлюсь, ты должен мне помочь, вот гляди, тут запуталось, вот глянь же! – Она сделала вид, будто бы только что увидела тех двух пограничников, глупая и запутавшаяся трясогузка, которую любовник вытащил на рыбную ловлю. Она прикрыла рот ладонью. – Ой…

Те поглядели на нее одновременно презрительно и похотливо, как только эти тупые мужики и умеют, отдали салют и, пошатываясь, пошли дальше по берегу моря.