Читаем Иди со мной полностью

Бабка сидела на своем посту с куском газовой трубы. Та была длиной в полметра и замечательно лежала в руке.

- Как только лишь кто открывал хлебало, как только начинал выступать, она сразу же эту трубу и хватала, - вспоминает мама, вгрызаясь в пирожное. – Сначала она била ею по столу, это так, попугать, а если кто хавало не закрывал, получал трубой под коленку, а на это, сынок, никаких "помилуйте" уже не было, к придурку тут же возвращалось классовое сознание.

Бабуля меняла обосранное постельное белье и скандалила с пьяными уродами, чтобы хватило на учебу дочери. Сама она с трудом закончила начальную школу и большую часть жизни просидела на Пагеде.

- Иногда она возвращалась почти что в полночь, временами поднималась в четыре утра и шутила, что зимой бывают такие недели, когда она вообще не видит солнца, - вспоминает мама. – Шла она мимо насосной станции, а если было светло, то напрямик, через лес. И все это напрасно. Я же знала, что тот старый урод Шолль завалит мой экзамен.

Ночью дед просыпался, садился на краю кровати, пялился в окно и ел булку с сахаром. Когда бабушка возвращалась, он делал вид, будто спит, обсыпанный крошками. И так было до тех пор, пока бабушка не начала запаздывать.

Сначала на полчаса, потом уже на целый, а потом на два и больше. Объясняла она это тем, что неожиданно прибыли байдарочники из Болгарии, и ей пришлось готовить комнаты; то внезапно лопнула какая-то труба, и все залило; а то застрял ключ в замке ее конторки.

На все это дед ничего не говорил, только закусывал губы. Мать прекрасно понимает, что крутилось у него в голове.

Дед боялся, что бабушка пошла по следам мамы, что она нашла себе любовника, потому-то так исчезает. Или же доносит на нашу семью. Еще немного, и все мы очутимся в убекской пыточной на улице Пулаского, кричал он маме, и, конечно же, все из-за того ужасного русского.

А через какое-то время он пришел к заключению, что бабушка в жизни не устроила бы ему такой подлянки, значит, она скрывает что-то другое, скорее всего, ужасную, смертельную болезнь. И теперь шастает втайне от всех по коновалам, чтобы не беспокоить близких.

- Как раз по этому можно узнать порядочного человека. Он собой пожертвует, лишь бы только не беспокоить самых близких, - именно такой мудростью дедушка поделился с мамой. Та же взамен посоветовала ему пойти за бабушкой, вот и узнает, куда та исчезает, после чего настанет покой.

Той весной на спокойствие никто не рассчитывал, но дедушка послушал. Бабушка шла на вторую смену, так что он двинулся за ней. Поднял воротник пальто и надвинул фуражку на самый нос, словно бы планировал выслеживать военных преступников. Бесшумно он выскользнул на лестничную клетку. Мать видела, как он движется через Пагед, прячась в тени подворотен и деревьев.

И тут же вернулся. Мама тогда мало разговаривала с родителями, но тут спросила, почему он передумал.

- Я вернулся, - ответил дедушка, - потому что, а вдруг бы я узнал чего-нибудь плохого, и что тогда?

О вилле

После Сочельника мать с родителями не помирилась. Совместное сидение за столом сделалось совсем хмурым; они перестали играть в ремик. Дед все сводил к претензиям, бабушка – в отчаянную тоску, что превратилось просто в кошмар.

Мама же, как обычно, шаталась с отцом по гостиницам.

- Я завидовала его ленинградскому дому. Завидовала домашним обедам. Домашней постели. Я представляла, как он приходит, снимает сапоги в прихожей, обнимает сынка и целует ледяную жену. Было больно, но я не могла перестать о нем думать. И что с того, что он любил меня, а не ее?

По мнению матери, любовь до гроба – это глупости, разве что если кого-то быстро похоронят.

Она говорит, что люди, которые женятся молодыми, как мой отец, не знают, что делают. Папе было двадцать лет, и он обещал любить всю жизнь. Так ведь он же понятия не имел, что означает хотя бы десятилетие вместе, поэтому супружество до тридцати лет это ужасная ошибка, говорит она.

С Кларой мы познакомились, когда мне было двадцать три года, свадьбу сыграли, когда она вернулась из Штатов. Довольно скоро я буду жить с ней дольше, чем жил без нее.

- О, ты – это нечто другое, - слышу я.

Но вернемся к делу. Старик после ухода из госпиталя, вроде как, вел себя странно. Меньше разговаривал, часто опаздывал. Мать думала, что все это по причине случившегося или из-за смерти Кирилла.

Стояли первые дни апреля, мать по-старому спустилась в "варшаву", где, помимо Платона, ее ожидал папочка с бычком и хитрой усмешкой. Как правило, они встречались уже в кафе "Кашубское", "Морской Глаз" или в том самом "Интер-Клубе". У отца была такая мина, словно бы он выиграл золотые часы.

Он посадил маму на заднем сидении, завязал ей глаза черной тканью.

Она пробовала угадать, куда они едут, но быстро потеряла ориентацию.

На месте пахло солью и морем. Старик выволок маму из "варшавы", посчитал до пяти и снял повязку.

Они находились на Каменной Горе, перед "Домом под негром". У матери даже голова закружилась. Ведь целую жизнь она провела за одеялом, теснясь с родителями в одной комнате.