Читаем Иди со мной полностью

В те времена, когда папа сражался за ее гордое сердце, она сама проходила практику в гданьской стоматологической поликлинике на улице Дембовей. Мама охотно говорит, что в давние времена взрослая жизнь начиналась раньше: аттестат зрелости получила в семнадцать, потом четыре года учебы и, пожалуйста, паши до старости.

Только у вас, у твоего поколения, имеется молодость, слышу я от нее.

Здание поликлиники походило на бункер, ожидающий милости налета. Пациенты коптили свои "альбатросы", по углам забитой народом приемной стояли плевательницы, пахло камфенолом.

Запах камфенола, по мнению мамы, походил на итальянскую косметику с ноткой моющего средства. Именно так пахла современность.

Сам же кабинет был, собственно говоря, прогрессивным. У них была бормашина с трансмиссией Дорио, обшитое брезентом кресло и лампа, под которой мама потела что твоя крыса возле коксовой печи.

Пациенты маму любили, потому что она вырывала именно нужный зуб. А не о всех дантистах можно было это сказать.

В те времена не каждый слышал про пасты "Польфи", народ драил зубы древесным углем, да и то, если шли под венец, в церковь или в какое-нибудь учреждение. От коллективной пасти общества несло табаком и гнилью.

Мама вспоминает об одном чиновнике среднего звена, который забежал в кабинет, перепуганный тем, что вот и пробил его последний час. Дело в том, что он проглотил коронку. А несчастье случилось, когда он яростно рубал бутерброд с вареной колбасой.

От мамы же услышал обещание долгой жизни. Ну, самое большее, унитаз расколется.

- Врач обязан нести облегчение в боли и утешение, - говорит мама.

Один старик приходил регулярно через день и проклинал свою искусственную челюсть. Та плохо лежала, как он утверждал. Верхнюю он надевал на нижнюю и наоборот, чего никак не мог объяснить. Как мне кажется, он нуждался в минимальном внимании, больше ни в чем.

Я знаю эту и другие истории, мать рассказывала их по кругу, не говоря, однако, про папу.

Тайна моего имени, не говоря уже про фамилию, остается втуне.

Из всех этих рассказов лучше всего помню про ногу. В приемной появился пациент, один из тех, которые моются только перед большими государственными праздниками. Боль отбирала у него всяческий ум. Мужик отказался от анестезии, потому что та действовала слабо, говоря по правде, лишь добавляла страданий.

Нужно было удалить нижнюю пятерку. Мама элегантно отделила мягкие ткани, взяла клещи и расшатала зуб. Пятерка раскололась, что временами случается. Зуб треснул бесшумно, словно высушенный солнцем комок грязи.

Зато у пациента отвалилась нога. Именно так и было.

Мужик пискнул, а его конечность выстрелила под самый потолок и глухо свалилась на пол. У мамы же отняло речь. Мужик осел в кресле, рот его был забит окровавленной ватой.

Пользуясь те, что пациент потерял сознание, мама удалила корень, выскребла грануляцию из лунки и зашила рану, после чего обильно залила физиологическим раствором. Она даже успела смонтировать протез до того, как мужчина пришел в себя.

Когда все это закончилось, тот расцеловал мамины руки, предложил лукошко яиц, цыпленка и масло. Он ничего не говорил про треснувший зуб, про ногу вообще ничего не помнил, и вообще ужасно был рад.

- Потому-то стоматология – это самая лучшая в мире профессия. – Эту мамину мудрость я заучил на память. – Хирург оперирует и оставляет пациента под наркозом. Про гинекологов вообще лучше и не говорить. Зато к стоматологу люди приходят с болью, а уходят почти что без боли. В течение всей жизни я получала нечто чудесное – людскую благодарность.

Про "Фернандо"

Свой ресторан я желал иметь, сколько себя помню.

Другие ребята мечтали о машинах, о женщинах, желали устроиться за границей – у меня же в мечтах был только ресторан. Заведение в Гдыне. Ведь мое место находится именно здесь и никакого другого мне не нужно, хотя мира я повидал – мать брала меня с собой в Египет, в Чехию и Венгрию. Олаф, в свою очередь, мечтает про британский танковый музей, я же убалтываю его посетить "Волчье Логово"[28], и, похоже, на этом мы и остановимся.

В школе, когда я прятался на кухне, то представлял себе, как я готовлю зразы, тефтели, фрикадельки и, благодаря ним, завоевываю хорошее отношение со стороны своих преследователей. Сегодня мне хватает "Фернандо" и семьи, и я не позволю, чтобы кто-нибудь обидел их.

Я пахал помощником в пиццерии в Руме, возвращался ночной городской электричкой и шел пешком на Витомино. После того в пекарне лепил булки до утра, а еще делал эти долбанные гамбургеры в сквере Костюшко для девиц с наклеенными длинными ногтями, трайбалистов и туристов. У меня болела спина, икры, я не мог толком посрать, напиться или перекурить, но в вертикальном положении, помимо любви к жене и остатков воспитания, меня удерживала только эта надежда: открою собственный кабак с мясом.

И вот, пожалуйста, он и есть.

Только достался он нелегко.