Читаем Идеальные дни полностью

Комикс озаглавлен парой строк: Sunday night. Since you have just waked up, this won’t be good night, but good morning. And here’s the morning paper all ready for you[5]. О взаимоотношениях Меты и Фолкнера мне известно лишь из писем, но, судя по тексту, он писал это письмо, пока Мета спала, в той же спальне или, возможно, в соседней комнате, словом, где-то поблизости, а он принялся рисовать, как только она закрыла глаза, и один в наступившей тишине создал первое, что поразит воображение Меты, как только она проснется. Since you have just waked up this won’t be good night, but good morning. Ему хотелось подтолкнуть ее к первой мысли, первому воспоминанию, которое озарит ее разум по пробуждении, опередив первое мочеиспускание, желание глотнуть воды, чтобы прочистить горло, кофе, который взбодрит. And here’s the morning paper… Неясно, является ли это хроникой событий, происходивших накануне, поскольку газеты – субъективное отражение событий, происшедших за последние 24 часа на определенной территории (город, страна, мир), или, наоборот, эмоциональным прогнозом того, что может произойти на следующий день, то есть чего хотел бы Билл, когда Мета проснется. По некоторым признакам я догадываюсь, что все это пережито, передо мной хроника тихого воскресенья, и поскольку письмо озаглавлено Sunday night, вряд ли оно представляет собой фантазии автора о следующем буднем дне, к тому же понедельнике. Это графическая хроника идеального дня, я смотрю на нее, и на ум приходит песня Лу Рида Oh, it’s such a perfect day, I’m glad I spent it with you[6]… Это такой же обычный, спокойный день, наполненный немудреными и доступными удовольствиями, подобными тем, которые описывает Лу Рид в своей песне о том, что единственное занятие в этот perfect day – пить сангрию на свежем воздухе, кормить животных в зверинце Центрального парка, а затем вернуться домой.

Билл стучится в дверь Меты с ракеткой для пинг-понга в руке, будит ее, они вместе завтракают, играют в пинг-понг, ему нравится, что его обыгрывает женщина более ловкая, чем он сам, затем они едут по бульвару Сансет, идут на пляж, лежат на песке до заката, выпивают немного пива, возвращаются домой (или в мотель) и развешивают одежду на стульях. Ни одно из этих событий не назовешь особенным, и все же этот день идеален, он заслуживает отдельного репортажа, целых двух газетных страниц, посвященных исключительно описанию событий идеального дня. Они не осматривают Тадж-Махал, не едят в ресторане с тремя мишленовскими звездами, им не устраивают частную ночную экскурсию по музею, они не балуются экстази, трахаясь в “Стандарте”, не слушают вживую “Роллинг Стоунз”, не пьют “Круг” тридцатилетний выдержки, обжираясь икрой прямо из банки, не надевают смокинги для визита во дворец разорившегося итальянского принца, где их встречают с факелами, – не происходит абсолютно ничего такого, чего не может позволить себе любой обыватель в любой день в любом месте, и все же достаточно взглянуть на письмо, чтобы понять, что это действительно идеальный день. Just a perfect day.

Сколько идеальных дней прожил я в течение жизни? Сколько из них я могу описать от завтрака до отхода ко сну в виде пронумерованных рисунков, как в этом письме?

Разумеется, мне тоже перепадали отличные дни, в которых было много всего замечательного: дружеская беседа за ужином, купание в волнах на закате, но надо признать, что все эти дни не были идеальны целиком, там были отдельные эпизоды, случавшиеся в течение дня, но помимо них имелись и другие моменты, начисто стершиеся из воспоминаний; письмо же требует вспомнить, сколько в моей жизни было именно незабываемых дней, оставшихся в памяти полностью – от пробуждения до засыпания.