Читаем Ящик водки полностью

Я не собираюсь здесь распинаться в любви к Родине (замечу попутно, что в минкинском тексте это слово написано с маленькой буквы). Как, впрочем, я нигде не собираюсь распинаться в этой любви. Мне кажется, что в любви вообще нельзя распинаться. Это как-то не по-мужски.

Что же касательно квартирного дела, то сообщаю – оно закрыто за отсутствием состава преступления. Кстати, Минкин, вам, как лучшему другу Гусинского, наверное, известно, что обвиняемый – это не преступник. И так как приговора суда нет (как, например, в моем случае), укорять человека в том, что он был обвиняемым, – неприлично. Хотя, впрочем, что это я. Неприлично, понимаешь! Вас-то это никогда не останавливало.

Год назад «МК» напечатал телефонные разговоры Коха с бизнесменами и чиновниками. Разговор с бывшим первым замом руководителя администрации Президента России, председателем совета директоров РАО «Газпром» и своим соавтором по невышедшей книге о приватизации Александром Казаковым Кох начинает так: «Сань, я педераст». Если Кох имел в виду не свою сексуальную ориентацию, а состояние души, то с этой самооценкой спорить совершенно невозможно.

Когда в конце 1997 года разгорелся хорошо срежиссированный книжный скандал, то один из соавторов, Александр Казаков, был уволен с должности первого заместителя руководителя Администрации Президента.

Александр Казаков во всей этой книжной истории был святее папы римского: он даже не получал гонорара. Однако его все равно уволили. Ведь нашим оппонентам нужен был лишь повод, чтобы убрать члена нашей команды. Была поднята истерия. В ней участвовала вся подконтрольная Гусинскому и Березовскому пресса, включая Минкина. Результат – казаковский инфаркт, больница, операция.

Я старался почаще навещать своего товарища в больнице. Однажды, пообещав ему приехать, я не смог этого сделать. Я позвонил ему и сказал: «Сань, я пидарас! Я тебя обманул» и т. д. Нормальный разговор двух мужиков. Однако меня подслушивали. Извратили, оболгали, вывалили эту прослушку в прессу, насмеивались.

И вот Минкин тоже юродствует над этой фразой. Ну да, Минкин же сам разговаривает исключительно в рифму, пушкинской строфой…

Финиш. Мне надоело копаться в минкинской блевотине. Да и кончился этот его опус наконец. Все. Ура.

P.S. Минкин свою статью почему-то назвал «Прощай, умытая Россия». Я не могу понять, зачем он переделал Лермонтова? Что он хотел сказать, заменив «немытая» на «умытая»? Я слышал разные версии. Например такую: будто бы Минкин намекает, что Кох «умыл» Россию, вот она и «умытая». И прочие версии под стать этой. Короче – ерунда какая-то. А может, в этот раз опять – обычное минкинское невежество?

Тем не менее. Не могу удержаться и процитирую бессмертные строчки моего любимого Лермонтова. Они актуальны, как никогда:

Ох, где та стена, за которой можно спрятаться от всех этих подслушиваний, подглядываний, подозрений…

– В том интервью очень важна была интонация! Насколько я припоминаю, она была такая: «У вас там все обвалилось, все кончено – а мы, немцы, успели срубить вашего бабла и неплохо себя чувствуем в Нью-Йорке». Похоже, так это и прозвучало… Как тебе такой отзыв?

– То есть они хотели от меня еще и любви…

– Почему же народу не хотеть любви от писателя?

– Правду можно говорить только по отношению к тому, кого ты любишь? А всем остальным надо врать?

– Я тебе цитировал кого-то из великих, чтобы попытаться понять, почему тебя невзлюбили.

– Понимаю… А не является ли высшим проявлением любви говорение правды объекту любви? А, дядя?

– Ну не знаю, я не готов дать ответ. Наверное, нет.

– Ну понятно. Тот, кто любит Россию, должен все время врать про нее.

– Или молчать. Бывают же разные ситуации.