Читаем Ящик водки полностью

– И я в 96-м в Чечню съездил. Дело было в сентябре. Приходит ко мне Березовский, зампред Совета безопасности, и говорит: «Слушай, у нас поездка в рамках развития Хасавюртовского процесса, в рамках налаживания диалога с новым правительством Чечни. Давай поедем». Я говорю: «Боря, мне так в лом ехать в эту Чечню! Да и очко у меня не железное. С этими зверями…» Нет, говорит, поехали, мне одному скучно! Ну, хрен с тобой. Поехали. Взял я с собой своего зама, Сергея Моложавого, – он у нас тоже полковник. Правда, Красной армии, а не КГБ. И поехали мы в Чечню… Тогда повестка была такая: во главе с председателем Совета безопасности, который только-только пришел на смену Лебедю – а это не кто иной, как Иван Петров Рыбкин, – в Чечню полетели Береза, я, Сережка Логинов из Администрации президента и еще пара каких-то чиновников. Сели мы в самолет Ту-134, прилетели соответственно на аэродром Северный. Его чечены аэропортом имени шейха Мансура называли. Был у них такой герой в XVIII веке. Соответственно мы там потусовались, а после погрузились в машины и поехали в Грозный. У нас был смешанный кортеж – чечены с автоматами и наш спецназ. Через некоторое время въезжаем в Грозный. Он весь разбитый, разрушенный – как Сталинград!

– Вот-вот! Я именно там понял, что означает термин – «мерзость запустения».

– И вот мне по дороге офицеры, которые к нам подсели, рассказывают: «Мы за время войны – а война к тому времени уж полтора года – раза три его брали! Чуть мы его возьмем, отстроимся, более-менее отремонтируем чего-нибудь – и вдруг приказ: выводить войска. Вывели – чечены зашли. Потом команда: штурмовать! Опять мы его штурмуем. То, что понастроили, повосстанавливали – все к такой-то матери опять… Нам опять – восстанавливать! Уже деньги на восстановление берем, но восстанавливаем только в полруки. После опять – выводить части. Вывели…» И так три раза за полтора года они штурмовали Грозный. Не считая первого штурма.

– Видимо, есть в этом какой-то смысл, какой-то механизм. Не просто так ведь, не сдуру же…

– Вот Сталинград один раз брали, а Грозный – три! Плюс еще первый штурм. И плюс штурм Грозного в путинской войне. То есть итого Грозный брали пять раз! Представь, огневая мощь батальона по сравнению с Великой Отечественной войной выросла в пять раз. Выходит, что, пятью пять, Грозный разрушали в двадцать пять раз сильнее, чем Сталинград. Единственное, что здесь не было воздушных бомбардировок. Хотя, может, и были, с вертолетов…

– По недоразумению чисто.

– Да, стратегическая авиация, конечно, Грозный не утюжила. В память генерала Дудаева, видимо, – он же был этим… командиром полка стратегической авиации.

– Эстонского.

– Да. Ну, неважно. И вот приехали мы в какую-то школу. Чечены вели себя как обычные чечены, ничего особо нового мы от них не услышали – искренности ноль, в сентябре жарко, они в шапках норковых, папахах, понты… Сильное впечатление произвело вот еще что. Огромная толпа матерей с фотокарточками сыновей бежит за нашей делегацией, за этими чеченами… И матери спрашивают: «Где наши дети? Может, кто-нибудь из вас видел? Если в плену – отпустите Христа ради!» Они на собственные деньги приехали в Грозный, живут кое-как.

– Ох, я их много видел в Ханкале.

– А они прямо в Грозном – не в Ханкале, а в Грозном. Сука, какая же жизнь у этих женщин… И они пошли к этой школе, стоят, галдят, их автоматчики выгоняют. И мне Логинов говорит: «Я знаю, парень, которого вот эта женщина ищет, – он точно в подвале, в доме сидит у Мовлади Удугова. А сам Мовлади уже в двадцать пятый раз ей говорит: „Я не знаю, где он“. Какой-то офицер произнес: „Ну выпусти пацана, мать одна, без мужа, единственный сын“. Говорят, Мовлади пришел вечером домой и застрелил этого парня. Правда, не правда – кто его знает… И потом сказал: „Нету, я искал везде. Ничего не могу сделать, клянусь“. Вот такую историю мне рассказали.

– Тогда еще Яндарбиев был на коне.

– Да, исполняющий обязанности.

– Он публиковал стихи какие-то.

– Ну, он поэт. Еще в застойные годы писал про самость чеченского этноса.

– Я, помню, одно тогда прочел. Там были какие-то пацифистские ноты. Типа, «Знаешь, вот если бы каждый человек сделал одно доброе дело, то кагалом получилось бы чудно».

– Ну, Расул Гамзатов, только в худшем исполнении.

– Да. А кто же убил у нас Яндарбиева? Чекисты?

– Кто его знает. Самый гуманный суд в мире – катарский – выяснит, кто кого убил… А потом мы поехали обратно в Северный. Сели в вертолеты вперемешку с чеченами.