Читаем Ярость полностью

На десятый день своего изгнания из общества она возвращалась домой после обязательного посещения полицейского участка; Виктория шла по краю тротуара пружинистой походкой, которой женщины нгуни научаются с самого детства, когда начинают носить на голове тяжести: от связок хвороста до пятигаллоновых кувшинов с водой. Сзади показался легкий доставочный фургон, сбросил скорость и покатил рядом с ней.

Виктория привыкла к мужскому вниманию: она была образцом женской красоты нгуни, и когда шофер фургона негромко свистнул, даже не посмотрела в его сторону, задрала подбородок и сделала высокомерное лицо.

Шофер снова свистнул, настойчивее, и краем глаза Виктория увидела, что фургон голубой, с надписью «СРОЧНАЯ ХИМЧИСТКА – ОБСЛУЖИВАНИЕ В ТЕЧЕНИЕ ШЕСТИ ЧАСОВ». За рулем сидел рослый мужчина, и хотя шапка была низко надвинута ему на глаза, Виктория чувствовала, что он привлекателен и силен, и невольно начала покачивать бедрами, отчего большие круглые ягодицы заходили, как щеки бурундука, жующего орех.

– Виктория! – услышала она свое имя. Не узнать голос было невозможно. Она резко остановилась и повернулась лицом к фургону.

– Ты! – прошептала она и лихорадочно огляделась. Тротуар был пуст, по шоссе между рядами высоких эвкалиптов двигались лишь несколько машин. Ее взгляд снова устремился на его лицо, голодный взгляд, и Виктория прошептала: – О Мозес, я не думала, что ты придешь.

Он наклонился на сиденье, открыл ближнюю к ней дверцу, и она бросилась к ожидающему фургону.

– Пригнись, – приказал он, и Виктория пригнулась к приборному щиту, а Мозес захлопнул дверцу и повел машину быстрее.

– Не могу поверить, что это ты. Все еще не могу. Где ты взял этот фургон? О Мозес, ты никогда не узнаешь, сколько… я слышала твое имя по радио… так много всего случилось…

Она обнаружила, что лепечет почти в истерике. Она так давно ни с кем не могла свободно поговорить; болезненный нарыв одиночества и желания словно лопнул, и гной выливался в потоке слов.

Она рассказывала о забастовке сестер и об изгнании, о том, что с ней связалась Альбертина Сисулу, что будет марш ста тысяч женщин к правительственным зданиям в Претории и что она хочет нарушить запрет и присоединиться к маршу.

– Я хочу, чтобы ты гордился мной. Хочу стать частью борьбы, потому что только так я могу стать частью тебя.

Мозес Гама молча вел машину, с легкой улыбкой слушая болтовню жены. На нем был синий комбинезон с вышитой на спине надписью «Срочная химчистка», а фургон был забит связками одежды, от которой пахло чистящими жидкостями. Виктория догадалась, что Мозес взял этот фургон у Хендрика Табаки.

Через несколько минут Мозес резко свернул на проселочную дорогу, которая быстро сменилась просто колеей, а потом окончательно исчезла. Машина еще немного проехала, подпрыгивая на кочках, потом Мозес остановил ее за полуразрушенным, без крыши зданием, чьи пустые окна походили на глазницы черепа. Виктория выбралась из-под приборного щитка и выпрямилась.

– Я слышал о забастовке сестер и о твоем запретительном ордере, – негромко сказал Мозес, выключая мотор. – Да, я горжусь тобой. Очень горжусь. Ты достойная жена вождя.

Виктория застенчиво опустила голову; радость, которую доставили ей эти слова, была почти непереносимой. Пока они были далеки друг от друга, она не сознавала, как сильно его любит, но теперь это чувство обрушилось на нее.

– А ты вождь, – ответила она. – Нет, больше. Ты король.

– Виктория, – сказал он, – у меня мало времени. Мне вообще не следовало приходить…

– Я бы иссохла, если бы ты не пришел… душу мне выжгло бы, как засухой… – выпалила она, но он взял ее за руку, чтобы остановить.

– Послушай меня, Виктория. Я пришел сказать, что уезжаю. Я пришел попросить тебя оставаться сильной, пока меня не будет.

– О муж мой! – От волнения она перешла на зулусский. – Куда ты собрался?

– Могу только сказать, что в очень далекую землю.

– Можно мне с тобой? – взмолилась она.

– Нет.

– Тогда я пошлю свое сердце, чтобы оно сопровождало тебя в пути, а тело мое будет здесь ждать твоего возвращения. Когда ты вернешься, муж мой?

– Не знаю, но нескоро.

– Для меня каждая минута твоего отсутствия станет утомительным днем, – негромко сказала она, и Мозес мягко погладил ее по лицу.

– Если тебе что-нибудь понадобится, обратись к Хендрику Табаке. Он мой брат, и я препоручаю тебя его заботам.

Она кивнула, не в силах говорить.

– Сейчас я могу сказать тебе только одно. Когда я вернусь, я возьму мир, который мы знаем, и переверну вверх дном. Ничто не будет прежним.

– Верю, – просто сказала она.

– Сейчас мне пора. Наше время истекло.

– Муж мой, – прошептала она, снова опуская глаза. – Позволь мне в последний раз быть твоей женой, потому что когда тебя нет рядом, ночи такие холодные и одинокие…

Он достал из кузова фургона свернутый брезент и расстелил его на траве возле фургона. Ее обнаженное тело на белом фоне казалось статуей из темной бронзы, уложенной на снег.

Потом, когда он утомился и лежал на ней, слабый, как ребенок, она нежно прижала его голову к своей мягкой теплой груди и прошептала: