Читаем Ярость полностью

Даже сейчас он не признавал, что его дислексия может быть чем-то еще, кроме как его личной проблемой. Энджи много раз принуждала и даже умоляла его — он все равно отказывался принять помощь. Ко времени, когда они познакомились, Уилл уже научился всевозможным трюкам, чтобы скрывать свой недостаток, и она не сомневалась, что учителя считают его просто заторможенным. В его нынешней работе все было так же. Он использовал разноцветные папки, чтобы можно было найти нужное дело по цвету, а также бумагу разного типа, которую можно было различить по текстуре.

В школе именно Энджи писала за него под диктовку семестровые письменные работы по предметам, в которых не имела ни малейшего желания разбираться. Именно ей приходилось слушать, как он ночь за ночью прокручивает на своем магнитофоне записи книг, запоминая их целыми кусками, чтобы на следующий день можно было отвечать на уроке. К окончанию школы он работал в десять раз больше остальных, тем не менее еле-еле сдал выпускные экзамены. А затем он поступил в колледж.

Энджи никогда не понимала, почему все это было для него так важно. С его ростом и приятной внешностью Уилл должен был вырасти в такого себе сердцееда, похожего на тех, с кем вечно сбегала сама Энджи. Но вместо этого он стал тихим и застенчивым — такие мужчины по уши влюбляются в первую же девушку, которая согласится с ними переспать. Не то чтобы Уилл влюбился в Энджи. Да, конечно, он любил ее, но влюбленность и любовь — это совсем разные вещи. Он хотел ее, потому что хорошо ее знал. Точно так же он хотел посещать знакомые рестораны и покупать одни и те же продукты. Она была знакомым объектом, выигрышной и надежной ставкой. Их связь напоминала, скорее, отношения между сверхвнимательным братом и сестрой, которые — так уж получилось — занимались сексом.

Да и секс между ними был делом далеко не простым. Видит бог, с аппаратом у Уилла было все в порядке, — ко времени, когда Энджи перешла на таблетки, противозачаточный резиновый колпачок, которым она пользовалась, чтобы предохраняться, у нее был раздолбан размером с тарелку; но одно дело — держать молоток, и совсем другое — знать, как каждый раз попадать им по шляпке гвоздя. Через много лет они снова и снова повторяли свой первый неуклюжий опыт в кладовке уборщицы детского дома, так что, когда у них был секс, они больше напоминали пару неловких подростков, прячущихся за спинами родителей, чем двух взрослых людей, занимающихся любовью. Они всегда выключали свет и не снимали большую часть одежды, как будто секс был каким-то постыдным секретом. Костюм-тройка, который был на Уилле сегодня днем, не слишком ее удивил. Чем больше одежды надевал Уилл, чтобы закрыть свое тело, тем счастливее себя чувствовал.

Это была своего рода грандиозная шутка, потому что под одеждой — Энджи это точно знала — у него было великолепное тело. Она чувствовала крепкие мышцы его спины, когда он напрягался, ее руки обнимали тугой изгиб его ягодиц, а ноги, обхватывавшие его в постели, ощущали под собой сильные, твердые икры, когда она подавалась навстречу ему.

Да, Уилл стыдился своего тела, как будто эти шрамы говорили что-то плохое о нем, а не о тех людях, которые их нанесли.

Она не видела его полностью обнаженным по меньшей мере лет двенадцать. Из-за этого и приключилась их последняя ссора. Они были в кухне, совсем как сегодня вечером. Уилл прислонился к кухонной стойке, и Энджи сидела за столом и кричала на него.

— Ты что, не понимаешь, — бушевала она, — что я понятия не имею, как ты выглядишь?

Он старался сделать вид, что сбит с толку.

— Ты видишь меня каждый день.

Энджи так стукнула кулаком по столу, что он даже подскочил. Уилл ненавидел громкие звуки, они служили сигналом, что ему могут причинить боль, несмотря на то, что на самом деле он был не просто в состоянии постоять за себя, а гораздо более того.

В последовавшей после этого тягостной тишине раздавалось только громкое тиканье часов в гостиной. Наконец он кивнул и сказал:

— О’кей, — и принялся расстегивать рубашку.

На нем, конечно, была еще и нижняя рубашка, и, когда он начал стаскивать ее, Энджи подошла и положила ладони ему на руки.

В этом была вся она. Она не могла смотреть на него, не могла выносить вида следов того, через что он прошел. Его шрамы не были его собственностью, они были сувенирами из их общего детства, символами мужчин, которые надругались над ней, и ее матери, которая предпочла иглу собственной дочери. Энджи могла быть совершенно голой на заднем сиденье машины с посторонним человеком, но при этом не могла заставить себя посмотреть на тело любимого мужчины.

— Нет, — сказала тогда она. — Я больше не могу.

— Кто этот парень? — спросил он. Между ними всегда появлялся какой-то парень.

На следующий день она позвонила своей начальнице, Аманде Вагнер, и посоветовала ей проверить, не использует ли Уилл диктофон, который постоянно носит в кармане, чтобы записывать их разговоры.

— А я-то думала, что ты его друг, — сказала тогда Аманда.