Сжав рукоятку двумя руками, я четыре раза нажал на спусковой крючок. Выстрелы громом отдались от стен. Стеклянные панели разлетелись тысячами осколков. Копы нырнули за патрульную машину. Операторы распластались на земле. Зеваки бросились во все стороны. Осколки стекла блестели на изумрудной траве, словно бриллианты в витрине магазина мистера Франкеля.

Ответного огня не последовало. Они блефовали. Я это знал. Во всем виноват только желудок, мой желудок. А что еще они могли делать, как не блефовать?

А вот Тед Джонс не блефовал. Он уполовинил расстояние до учительского стола, прежде чем я навел на него револьвер. Он застыл, и я понял, что он ждет выстрела. Смотрел Тед мимо меня, в черноту классной доски.

— Сядь, — приказал я.

Тед не двинулся. Его словно парализовало.

— Сядь.

Он задрожал. Сначала завибрировали ноги, потом дрожь начала подниматься все выше. Достигла рта. Затряслись губы. Потом начала дергаться правая щека. А вот глаза смотрели все в ту же точку. Надо отдать ему должное. Отец мой упрекал наше поколение в бесхребетности. Кто-то, возможно, и пытался начать революцию, громя туалеты государственных учреждений Соединенных Штатов, но ни у кого не хватило бы духа забросать Пентагон бутылками с «коктейлем Молотова». А вот в глазах Теда я видел это самое мужество.

— Сядь, — в третий раз повторил я.

Он вернулся к своему столу, сел.

Никто в классе не расплакался. Несколько человек зажали руками уши. Теперь они осторожно опустили руки, как бы проверяя уровень шума. Я посмотрел на свой живот. На месте. Я вновь контролировал ситуацию.

Коп с мегафоном что-то кричал, но на этот раз не мне. Он требовал, чтобы люди на другой стороне дороги немедленно очистили территорию. И они очистили. Многие бежали пригнувшись, как Ричард Уидмарк в эпических фильмах о второй мировой войне.

Легкий ветерок залетел в класс через два выбитых окна. Подхватил листок со стола Хэрмона Джексона, сбросил в проход. Хэрмон наклонился и поднял листок.

— Расскажи что-нибудь еще, — попросила Сандра Кросс.

Я почувствовал, как губы расходятся в улыбке. Мне захотелось спеть песню, народную песню, о прекрасных, прекрасных голубых глазах, но я не мог вспомнить слов, да, наверное, и не решился бы. Пою я, как утка. Поэтому я только смотрел на нее и улыбался. Она зарделась, но глаз не отвела. Я подумал, что она выйдет замуж за какого-нибудь недотепу с пятью костюмами в шкафу и цветной туалетной бумагой в ванной, и у меня защемило сердце. Они все рано или поздно понимают, что негоже терять пуговицы на танцах или забираться в багажник, чтобы попасть в автокино бесплатно. Они перестают есть пиццу и бросать десятицентовики в музыкальный автомат в «Толстяке Сэмми». Они больше не целуются с мальчиками в кустах. И почти всегда внешне становятся неотличимыми от Барби. На мгновение у меня возникло-таки желание разрядить в них револьвер, но я избежал соблазна, задавшись вопросом: а сегодня она тоже в белых трусиках?

Часы показывали 10:20. Я заговорил:

Глава 22

— Мне исполнилось двенадцать лет, когда я получил от мамы вельветовый костюм. Отец уже оставил попытки слепить меня по своему образу и подобию, так что моим воспитанием занималась исключительно мама. В этом костюме я ходил в церковь по воскресеньям и на заседания общества изучения Библии по четвергам. Галстук-бабочку я выбирал сам. Любой из трех.