Читаем Ярослав Мудрый полностью

Автор этих слов принадлежал к поколению сыновей и внуков князя Ярослава, но слова его в полной мере могут быть отнесены и к нам. Ибо если собственно Крещение Руси, то есть исторический выбор, на тысячелетие определивший судьбы страны и народа, явилось великой заслугой отца Ярослава, князя Владимира, то на долю Ярослава и книжников его поры выпали осмысление и уяснение этого исторического выбора, выработка тех нравственных и политических основ жизни общества, которые впоследствии и получили название русского православия и которые в значительной степени определяют нашу жизнь и по сей день. И в этом смысле жизнеописание князя Ярослава является прямым продолжением жизнеописания его отца, князя Владимира Святославовича (Владимира Святого), которое вышло в свет в серии «Жизнь замечательных людей» несколькими годами раньше².

Личность князя Ярослава Владимировича, несомненно, заслуживает внимания. Имя его знакомо нам еще со школьной скамьи, а время его правления (1019–1054) справедливо отмечено в учебниках как «золотой век» Киевской Руси. Князь Ярослав был едва ли не единственным из правителей России, которому посчастливилось войти в историю с прозвищем «Мудрый» — пожалуй, наиболее лестным и наиболее почетным для любого государственного мужа. Правда, в летописи или других памятниках древнерусской общественной мысли мы не найдем этого прозвища: книжники средневековой Руси именовали Ярослава «Великим» (например, в «Слове о погибели земли Русской»), «Старым» (в «Слове о полку Игореве») или «Большим» (в одной из родословных книг). Но ведь и эти прозвища показывают отношение потомков к князю. В сознании русских людей Ярослав навсегда остался идеальным правителем, одним из устроителей и радетелей Русской земли, впоследствии — вопреки ясно выраженной воле самого Ярослава — распавшейся на отдельные враждующие друг с другом княжества.

Впрочем, само слово «мудрый» имело в Древней Руси несколько иное значение, чем сейчас. «Сий же премудрый князь Ярослав…» — писал о нем киевский летописец XII — начала XIII века, один из редакторов Ипатьевской летописи³, и слова эти означали оценку не только выдающихся умственных способностей князя, но и и других черт его характера — благочестия, богобоязненности, стремления к божественному устроению всей жизни. Ибо «страх Господень есть истинная премудрость, и удаление от зла — разум» (Иов. 28:28). А потому мудрость и благочестие в принципе не различались, соединяясь в понятии богомудрости — высшем проявлении человеческой мудрости. И этим качеством древнерусские книжники в полной мере наделяли киевского князя.

«Был муж тот праведен и тих, хотя в заповедях Божиих…» — вот еще одна характеристика Ярослава, принадлежащая диакону Нестору, одному из самых знаменитых писателей Древней Руси, автору «Чтения о святых мучениках Борисе и Глебе» (конец XI — начало XII века). Зная историю утверждения Ярослава на киевском престоле (а он принял власть над Русью в результате длительной и кровопролитной борьбы), трудно согласиться с такой оценкой. Но это оценка идеального князя, которому по определению должны быть присущи перечисляемые Нестором качества. Именно таким идеальным князем представлялся Ярослав и Нестору, и книжникам более поздней поры. «И [хотя] был хромоног, — вспоминал о физическом недуге князя Ярослава автор Софийской первой летописи, — но умом совершен, и храбр на рати, и христиан любил, [и] сам книги читал»⁴. Или, как в пространном и излишне велеречивом варианте той же похвалы в знаменитой «Степенной книге царского родословия» (XVI век): «Аще же и хромоног бяше, но благоразумным велемудрием преудобрен, во бранех же храбр и мужествен бе, наипаче же Божий страх имея; от благого же произволения и отеческим богомудрственным стопам правомерно последуя и все православные догматы по Бозе трудолюбно утвержая и все христианские законы непревратно исправляя и прочие благочестивые уставы не умаляя, ни превращая, но паче сугубо наполняя… на святость и на украшение Богом дарованной им державы»⁵.