Читаем Ярослав Мудрый полностью

Человек слабый, заурядный, нерешительный вряд ли бы смог найти выход из создавшегося положения, распутать узел, безнадежно запутанный им самим. Казалось, князю оставалось либо искать примирения со Святополком, но в таком случае он мог потерять не только власть, но и жизнь, либо бежать за море, оставляя лишь призрачные шансы на успех. Но Ярослав сумел проявить в этой безвыходной ситуации не только твердость и выдержку, но и гибкость, находчивость, способность к неожиданному компромиссу. Более того, он обнаружил качество, присущее только по-настоящему выдающемуся политику, — способность к раскаянию, притом раскаянию искреннему, а не показному, способность признать свою ошибку или даже свое преступление, но признать так, что само это признание оборачивается победой, а не поражением.

По рассказу летописца, Ярослав, получив известие от Предславы, пришел в великую скорбь: «…опечален был об отце, и о братии, и о дружине. Наутро же, собрав остаток новгородцев, Ярослав сказал: „О, моя любимая дружина, кою вчера избил! А ныне надобна оказалась!“». Несколько по-другому передает слова князя автор Новгородской летописи: «Любимая моя и честная дружина, избил вас вчера в безумии своем! Теперь мне того и златом не искупить!» Несомненно, в этих словах, тщательно зафиксированных древнерусским книжником, заложен глубокий и вполне определенный смысл. Князь обращается к новгородцам как к «дружине своей», то есть как к «другам» своим, и называет «дружину свою» «любимою» и «честной», то есть достойной почестей. И тут же объясняет причину случившейся драмы: «…избил вас вчера в безумии своем». Нет слов: он виновен, он признает себя таковым. Но ведь ум дается человеку свыше, и не в его власти обладать им, если провидение лишает человека рассудка. Но ныне ум вернулся к нему, и, значит, перед новгородцами уже иной князь, не тот, что безумствовал накануне. И, признавая свою вину, князь спешит исправить содеянное зло.

«И утер слезы, и так сказал им на вече: „Отец мой умер, а Святополк сидит в Киеве, избивая братию свою. Хочу на него пойти. Потягнете (последуйте; пособите. — А. К.) за мной!“ И отвечали новгородцы: „Хотя и иссечены братия наши, можем, княже, за тебя бороться!“»⁵³

О, как зримо можем представить мы эту сцену в объятом рыдании городе! Ярослав созвал вече вне городской черты («на поле», как специально отмечает автор Новгородской первой летописи), вероятно все-таки поостерегшись или, может быть, посчитав непристойным вступать с варягами в самый город. Он обращается с речью к «избытку» новгородской «тысячи», той самой, с которой столь сурово расправился накануне. Но теперь Ярослав предлагает им мир и единение перед новой опасностью — и новгородцы принимают его предложение и, более того, соглашаются биться за Ярослава!

Нам сегодня трудно понять их. Но если взглянуть на случившееся глазами современников Ярослава, то окажется, что и князь, и новгородцы были, что называется, квиты: Ярослав ответил кровью на кровь, смертью на смерть; он лишь исполнил обычай родовой (точнее, приравненной к родовой) мести, а значит, не вышел за рамки понятий и установлений своего века. Но еще важнее то, что он нашел верный тон, понятный и близкий новгородцам. Его раскаяние казалось искренним, слезы — неподдельными. Да они и были такими! Ярослав и в самом деле ощущал происшедшее как драму, как несчастье, и эти его чувства были созвучны чувствам и переживаниям новгородцев. Он каялся со слезами на глазах, с рыданием в голосе. В представлении людей Средневековья это в первую очередь свидетельствовало о его богобоязненности и искреннем благочестии. «Тремя делами добрыми научил Господь наш избавляться от врага нашего (диавола. — А. К.) и побеждать его: покаянием, слезами и милостынею, — напишет почти столетие спустя внук Ярослава князь Владимир Мономах в „Поучении детям“. — И это… не тяжкая заповедь Божия, как теми делами тремя избавиться от грехов своих и Царствия (небесного. — А. К.) не лишиться»⁵⁴. Ярослав вполне овладел этими основными заповедями благочестия, особенно первыми двумя, и они в самом прямом, в самом обыденном смысле помогали ему избавиться от груза прежних прегрешений и добиваться царствия, причем не только Небесного, но и самого что ни на есть земного.