Их националистические убеждения и враждебное отношение к Советской власти в известной степени являются результатом моего влияния на них. Я не мог смириться с тем, что мне придется жить и работать при Советской власти», — сказал Денис Лукашевич. Вместе с братьями Лукашевичами сидел и тот самый бандит по кличке «Ромко» — Тома Чмиль, которому не удалось убить писателя Ярослава Галана еще 8 октября 1948 года.

15 марта 1951 года по приговору Военного трибунала Прикарпатского военного округа Илларий, Александр и Мирон Лукашевичи, а также Тома Чмиль после отклонения их просьб о помиловании были расстреляны.

Где-то на нелегальном положении оставался еще Михаил Стахур по кличке «Стефко», но и его настигла карающая рука народа.

На следствии я на суде над Стахуром выяснились новые подробности убийства не только Галана, но и целого ряда ни в чем не повинных тружеников, убитых до этого Стахуром.

Свыше восьмисот трудящихся Львова и окрестностей старинного украинского города собрались в Доме культуры железнодорожников 16 октября 1951 года на открытый процесс Военного трибунала Прикарпатского военного округа над убийцей Галана — Михаилом Стахуром. И у каждого, кто смотрел на этого выродка, сидящего на скамье подсудимых, пигмея, оборвавшего светлую жизнь Ярослава Галана, возникал один и тот же вопрос: кто мог воспитать такую нечисть?

Те, кому уже были известны материалы предварительного следствия, знали, что за его плечами те же зловещие, фигуры священнослужителей.

Когда в переполненном зале Дома культуры железнодорожников государственный обвинитель от имени народа закончил свою речь словами:

— К смертной казни! Бешеных собак надо уничтожать!.. — и бурные аплодисменты встретили это требование советского правосудия.

Рабочие заводов и фабрик, колхозники, писатели, артисты, ученые поддержали требование прокурора.

Террорист Михаил Стахур был повешен.

Со временем был пойман и посажен на скамью подсудимых главный организатор убийства Галана Роман Щепанский. Под тяжестью предъявленных ему улик и доказательств в своем последнем слове Роман Щепанский («Буй-Тур») вынужден был признаться: «Перед судом раскрылась вся картина совершенных мною злодеяний. В свое оправдание мне сказать нечего. Но я хочу сказать о том, что довело меня до жизни такой. Суду известно, что я происхожу из семьи священника. С детства я воспитывался под влиянием пропаганды мракобесия Ватикана. ОУН же — это организация, не содержащая в себе ничего творческого. Под влиянием этого фанатизма я совершил множество злодеяний против украинского народа, против Советской власти, против своей родины. Я понимал, что значит убийство талантливого украинского писателя Ярослава Галана. Но это убийство я организовал, выполняя приказ своих главарей».

«Покаяние» Щепанского было крокодиловыми слезами припертого к стене убийцы. Расстрел поставил последнюю точку в конце его гнусного пути.

Устами прокуроров, обвинявших националистических убийц, говорила высшая справедливость. Приговаривались к смерти не один какой-нибудь Стахур или Щепанский — весь старый мир насилия и обмана, мир шептицких и тупого в своей звериной ненависти к коммунизму украинского национализма, с которым всю жизнь яростно вел бой Ярослав Галан.

Глава о любви и ненависти

Львов… Город Ярослава Галана.

Он прекрасен, этот город.

Еще совсем недавно путник, въезжавший во Львов, встречал на его воротах замшелых каменных львов. Оцепеневшие в многовековой неподвижности, они как бы символизировали неизменность бытия охраняемой ими со всех сторон древней княжеской столицы. Сжигали ее неоднократно грозные пожары, опустошали вражеские нашествия, загоняли в оковы чужеземных законов колонизаторы, но, как сказочный феникс возникая из пепла, былая столица Червонной Руси выстояла я пришла в наши дни в волшебном облике молодого советского Львова.

Люди проходят по улицам имени Александра Гаврилюка, Степана Тудора, Ярослава Галана и с гордостью вспоминают гражданский подвиг этих благородных сынов украинского народа, оставивших неповторимый след на этой земле.

Гвардейская… Последняя квартира Галана…

Слепящее солнце пробивается сквозь белые шторы. Блики, искрящиеся, радужные, плывут по стенам, по корешкам книг, газетам, картинам, фотографиям… Львов еще только проснулся. Стаи голубей вьются над карнизом соседнего дома; оставляя дымный след в небе, ушел реактивный самолет на Москву; машина остановилась у булочной; в сторону университета прошли студенты с книжками. Гвардейская наполняется голосами детей, и сквозь распахнутое окно летят желтые листья.

Дверь в соседнюю комнату приоткрыта. Кажется, вот-вот войдет сам хозяин, сядет за письменный стол, и мелкой дробью разлетится по квартире стук пишущей машинки…

Но такого не случится. Ты можешь увидеть его только на портрете: пристальные глаза, крепко сжатые губы, твердое лицо, гневное, нахмуренное. На портрете уже не в его, Галана, квартире, а на стене мемориального музея. Читаем записи в книге: