— Однако готовится Мстислав Романович к съезду. Не теряет надёжу… — Воевода, как волк, не поворачивая шеи, проводил взором киевских ратников, расправил кулаком поникшие усы: — Пойдём, княже, к своим… Глянем, шой-т наши соколы за кормы клюют.

И они пошли под грай церковного воронья. Ветер-степняк нёс горловой стонущий клёкот над Киевом, а ещё выше, над чёрным всполохом траурных крыл, наползали с востока тёмные груды туч, пядь за пядью пожирая чистую бирюзу небес, точно их самих против воли гнала какая-то неумолимая, страшная сила.

ГЛАВА 5

…Последние зыбкие тени уходящего дня ложились на гребни холмов, и ожерельем малиновых углей их осыпал закат. На смену недолгому сумеречью с диких равнин кралась густая пелена мрака. К северу от Залозного шляха, что издревле служил торговым путём от Азовского моря к Дону, там, где виден остров Хортица, стояла на дележе добычи разбойничья ватага бродника Плоскини.

До прошлого года в травень, червень, липец и серпень[88] он и вправду занимался перевозкой на паромах и стругах дорожных путников и купцов. Ещё раньше на пограничных заставах его знали как Плоскиню-лошадника. Сын торопецкого шорника пригонял в Киев табуны кипчакских коней; слыл он у половецких ханов и за толмача[89]. Но уже тогда на киевских торжищах-толкунах он сыскал себе недобрую славу наглого, нечистого на руку пустобрёха, продававшего запалённых, изноровленных[90] коней.

Однако то хлопотливое, полуголодное времечко безвозвратно кануло в лету. Прикинув «хвост к ноздрям», Плоскиня быстро смикитил: «Отнять проще, чем заработать! Зачем горбатиться, гнуть спину? Сносить униженья и ждать, когда тебе с богатого стола, как шелудивому псу, швырнут мозговой мосол? Зачем всю жизнь копить медяки, когда в руке есть кистепёр[91] иль вострая сабля?.. А с нею-подружкой и золото, и серебро, и прочее добро купеческое — всё твоё, живи — не горюй!»

Сказано — сделано: Плоскиня окружил себя беглыми татями[92] и лиходеями, по коим плачет петля. Их было немного — дюжина, вместе с ним — чёртова, но от них исходила какая-то зловещая сила, безмолвно признаваемая всеми. Даже среди суровых, привыкших ко всему «коренников» пограничья Плоскиня и его шайка в овчинных обшарпанных полушубках выделялись своей жестокостью и кровожадностью, под стать диким половцам. Тогда же отпетое братство избрало его за силу и смекалку на разбойничьем кругу своим вожаком… Прошло не более года… но о волчьей стае Плоскини уже предпочитали в округе говорить шёпотом. Плоскиня, или Залозный Оборотень, как ещё с суеверным страхом называли его в рыбачьих артелях, внушал ужас своими разбоями и клятвами отомстить. А это обстоятельство на стыке границ киевских застав и Дикой Степи было столь же весомо и однозначно, как голос смерти.

…Но на сей раз «убивцам» Плоскини никого не пришлось выслеживать. Нежданно-негаданно богатая добыча сама пришла в руки — и от них, притаившихся в камышах, потребовалось лишь терпение и выдержка степных падальщиков.

* * *

Отправляясь на разбой по Днепру на отбитых купеческих стругах, они в полдень причалили к степному берегу реки, чтобы дать роздых гребцам, утолить голод и осмотреться.

И тут… шерсть на их волчьих загривках поднялась дыбом.

Сначала они увидели половцев. Их длинный караван спешно разворачивал свои повозки на север — к Киеву; пастухи сбивали в огромные гурты скот со знаменитым на всю степь тавром хана Котяна: след копыта в виде полумесяца и под ним две стрелы.

…Мимо пронеслись табунщики, гоня впереди гривастых коней, а следом появилась половецкая конница — тьма египетская, тысяч пять сабель, не меньше. У воды на три версты всё заволокло тучами пыли. Рёв скота, ржание лошадей, лязг оружия.

…Потом из своего укрывища разбойничья братия углядела с десяток, а то и более, чёрных, как ворон-цвет, столбов дыма, поднимавшихся над степью в небо.

Половцы огласили берег злым воем: это горели их повозки, отбитые и разграбленные татарами. А кто не знает — для кочевника этот «корабль степи» и дом, и крепость, и альков…

И тут Плоскиня раздул ноздри, взгляд его прикипел к холмам — он, как и его шатия, впервые видел татар, о звериной лютости коих ходило немало легенд.

Их отдельные отряды на низкорослых диковинных лошадях стали появляться из-за бугров и скучиваться на равнине. В янтарном знойной воздухе было отчётливо видно, как бойко проносились всадники между отдельными отрядами, как горели на солнцепёке их круглые металлические щиты, незнакомого кроя стальные доспехи и шлемы.

…Половцы, запалённые действом, вскинули луки — огрызнулись стрелами, выбив из седел с десяток наездников. Но тут же сотня монголов, точно камень, выпущенный из пращи[93], вылетела вперёд и накинулась на стрелков.

Всё скрылось в плотной завесе пыли — будто свет солнца померк. Слышались только жуткие стоны, яростный лязг оружия и скрежет зубов.

…Ветер мгновеньями относил пыль, и тогда было видно, как высоко взлетают и падают разящие полосы стали.