«Исторический очерк Японии» В. Л. Ранцова посвящен этногенезу японцев и его влиянию на становление национального характера. Автор считает, что японская нация образовалась от смешения племен, пришедших не только с островов юга и севера, но и с Азиатского материка, впитала в себя различные антропологические, культурные, языковые и психические особенности этих племен. В. Л. Ранцов подробно описывает влияние буддизма и китайской культуры на культуру Японии.

Интересна классификация информантов, дающих исследователям сведения о нравах и обычаях японцев, которую приводит в своем очерке Г. Востоков. Как правило, ученые полагаются на мнения лиц двух категорий. К первой принадлежат коммерсанты, которые сталкиваются преимущественно с представителями мелкой японской буржуазии. В подавляющем большинстве они отзываются о японцах дурно, считая их хитрыми, нечестными, скрытными, неспособными к упорному труду и склонными к переимчивости. Во вторую входят туристы и путешественники, которые во время кратковременного пребывания в Японии соприкасаются, впрочем весьма поверхностно, главным образом с японской интеллигенцией и обслуживающим персоналом. Они слишком идеализируют японцев, восхваляя их ум, вежливость, веселый нрав, честность и т. д.

Самому Г. Востокову удалось подметить многое, не увиденное другими. Так, он отмечает у японцев сдержанность в проявлении чувств: «Выражать при посторонних сильную радость, печаль или страх считается у них нет приличным. Это придает в глазах некоторых поведению японцев характер фальши и, во всяком случае, значительно затрудняет наблюдение японцев». Он подчеркивает и «артистичность натуры» японцев, и «отсутствие чувства личности», быструю восприимчивость ко всему новому, передовому, их трудолюбие и настойчивость, «При появлении в 1850-х годах американо-европейских эскадр, – пишет он, – они (японцы.- В. П. и И. Л.) должны были признать свое бессилие; чувство национальной гордости, глубоко уязвленное сознанием превосходства европейцев, однако, не смирилось, и со свойственными им настойчивостью и стремительностью японцы задались целью овладеть этим превосходством, которое в их представлениях сводится к техническому прогрессу и к военным усовершенствованиям, и не только овладеть, но и превзойти. И вот они в тридцать лет совершили в своей стране переворот, в сравнении с которым наши шумные европейские революции представляются топтанием на одном месте. Если в этом перевороте японцами руководило чувство национального достоинства, то национальная гордость стала увлекать их дальше. Утвердившись в мысли, что они сравнились с европейцами в культуре, японцы не удовлетворились сознанием такого равенства и стали мечтать об исключительном признании своего народа в истории человечества. Народился своего рода японский мессианизм» [185, с. 360].

При всей теоретической слабости дореволюционной русской лингвистики приведенные суждения отличаются безусловным уважением к японскому народу, проницательностью и глубиной суждений, обилием ценных фактов. Эти работы – серьезное подспорье и для самых современных исследований японского национального характера.

Японцы в работах советских авторов

Несмотря на длительное отсутствие межличностных контактов, исследование проблем японского национального характера получило свое дальнейшее развитие в нашей стране сразу после Великой Октябрьской революции.

Анализируя советскую литературу о Японии 20-30-х годов, мы считаем, что нельзя миновать такие яркие и спорные книги, как «Корни японского солнца» (1927 г.) и «Камни и корни» (1935 г.) Б. Пильняка – первого советского писателя, побывавшего в Японии (в 1926 и 1932гг.).

Представляя собой сборники кратких очерков, рассказывающих о быте, культуре, политическом строе японцев, книги эти достаточно субъективны. Но острота писательского видения порой искупает отсутствие глубоких знаний. И Б. Пильняк тонко подметил такую национальную особенность японцев, как «развеществленность», т. е. отсутствие зависимости от вещей, что считает он главным образом и отличает японцев от других этнических общностей; в обеих книгах – множество ярких деталей, парадоксальных суждений об уникальности японцев. Вывод Б. Пильняка вполне в духе Киплинга: «Никогда человек Запада не проникнет в душу японца».