Русы тоже знают эту землю, Арсу, Йерсу, Росу; они очень большое значение придают росе, покрывающей землю, считая, что в этот момент она буквально должна именоваться Йер-Су, Мать-Сыра-Земля; женские божества родников, озер и рек они именуют росалками. У греков, между прочим, богиня росы до сих пор именуется Герса (Йерса). Священную для них землю русы именуют Йерий, Ирий, Рай, подчеркивая, что она окружена водой. Видимо, с тех пор, как свр, савиры, северяне, которые теперь именуются русами, ушли из кавказского междуморья за Танаис, Дон, называемый ими Дунай, вода, за которой они помещают Ирий, обязательно представляется им текущей. Они еще называют себя смерты , что значит – «те, кто умирает, уходит в землю». Но наши мудрецы держали в руках их летопись, написанную полторы сотни лет назад , и там сказано: «нарци [нарты], еже есть словене». Словенами, то есть «говорящими понятно», в отличие от немцев, чью речь понять невозможно, они и теперь зовут себя.

А у монголов Арта называется Орда, что значит – закон, порядок...

Посвящение

...Над кузницей сияли крупные и чистые осенние звезды. Терпко пахло прелым листом и грибной свежестью. Здесь Абдаллаху была известна каждая пядь, и все же он подходил к кузнице с неожиданным трепетом, вспоминая шестую книгу Энеиды:

Обряд он знал наизусть и пребывал в состоянии полной ритуальной чистоты. Но обряд предусматривал контрольные испытания, и Абдаллах не знал, в чем они будут состоять.

...Их было семеро, все – знакомые кузнецы, но лишь об одном, об Али, он знал доселе как о члене братства... С бритыми головами, окладистыми и кудреватыми бородами, в ночной темноте, освещенной лишь горном, они выглядели необычно, таинственно и даже пугающе. Элементом внешней символики бекташи были два цвета, пурпурный и золотой; ленточки этих цветов, в знак торжественности момента, украшали чалмы всех семерых.

...В кузницу ему войти не дали. Двое – Мустафа и Карим, Абдаллах хорошо знал их обоих – уперли ему в грудь острия обнаженных сабель:

– Во имя Аллаха, откуда ты, кузнец дуба?

– Из леса, – голос Абдаллаха сорвался. Он знал, что так и будет, выучил ритуальные тексты, но все выглядело так всерьез, что он почти испугался.

– Кто отец твой?

– Подними глаза к небу.

– Где мать твоя?

– Опусти глаза на землю.

– Кто ты сам?

– Ищущий...

– Чего ищешь ты?

– Света...

– Свет рождается из мрака: нет ему другого пути. Солнце меркнет и уходит в ночь; зерно падает в черную холодную землю. Готов ли ты пройти путь Солнца и зерна, путь холода, скорби и отчаяния?

– Готов, если вы поведете меня!

Мустафа и Карим отступили, отвели сабли от его груди. Абдаллах, как ему было объяснено заранее, засучил шальвары, и Мустафа с Каримом нанесли ему небольшие надрезы на кожу у колен, тут же повязав кровоточащие ранки пурпурными бантами, ленты которых достигали пола . Это должно было символизировать льющуюся из перерубленных колен кровь. Затем они повели его к горну, вокруг которого стояли остальные пятеро. Здесь к ибн Инджилю обратился Али:

– Чтоб пройти путем Солнца и зерна, ты должен быть откован из стали – и нет иного пути к этому, как раскалить тебя в горне и бросить на наковальню, под молот. В залог искренности своих слов, положи свою руку сюда...

Абдаллах чуть не ахнул: на краю горна стоял длинный керамический тигель. В нем – в моче рыжеволосого мальчика или козленка, которого три дня кормили только папоротником, – закаляли готовые клинки. Но сейчас он был полон расплавленным металлом: Али, явно специально, с усилием стронул тигель с места, и свинцовая поверхность металла тяжело колыхнулась. Она еще подрагивала, качая багровые блики, когда Али простер над тиглем руку, высыпал порошок анаши – и по поверхности металла побежали крохотные искорки, от желтоватых крупинок потянуло голубоватым дымком со знакомым маслянистым запахом...

– Ну! Что ж ты медлишь!

Окрик Али, которому Абдаллах привык верить, как себе, произвел обычное действие: он, простившись в душе со своей рукой, ткнул ее, растопырив почему-то пальцы, вперед, в расплавленный металл...