Читаем Яковлев А. Сумерки полностью

В этом очерке о Столыпине нет открытий. Факты извест­ны. Я хотел лишь подчеркнуть, что Россия имела практиче­ский шанс уберечься от разрушительного октября 1917 года, закрепиться на пути правового и процветающего государст­ва. Столыпин страстно этого хотел и видел реальные пути преобразований.

Но закостенелость самого строя, убогость дворянского мышления, патриархальная твердолобость общинного кресть­янства, демагогическая сердобольность интеллигенции, ни­когда не умевшей заглянуть за горизонт, авантюризм раз­номастных революционеров — все это, вместе взятое, и определило незавершенность столыпинских реформ и, как следствие, привело к войне, революции и контрреволюции, к государственному террору, разрушившим Россию.

Глава четвертая

ФЕВРАЛЬСКАЯ ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Истоки, характер и последствия Февральской демократиче­ской революции еще долго будут проверять нас на способ­ность учиться, отличать проницательность от авантюриз­ма, государственную ответственность от ложной претен­циозности, реальный успех от пьянящего головокружения, истинное мужество от показной бравады, неброскую взве­шенность от сверкающих, но пустых импровизаций.

Автор

И так, Столыпин оставил множество незавершенных дел. Правда, не по своей вине. Эта незавершенность во многом и определила катастрофический ход дальнейших событий в России. Нет ничего хуже незавершенности ре­форм, они открывают дорогу авантюрам и судорожным по­пыткам вернуться в прошлое. Как я уже писал, Петр Ар­кадьевич больше всего боялся войны и революции. Но тра­диционное российское сознание да еще неискоренимое стремление к нескончаемой драке привели и к войне, и к Февральской революции, и к последующей контрреволю­ции в октябре 1917 года.

До февраля 1917 года Россия не знала иной формы прав­ления, кроме самодержавия, если не считать первые ростки парламентаризма в начале века, о чем говорилось выше. За четыре года до февральских событий было отпраздновано 300-летие династии Романовых. Империя и трон казались мо­гучими и незыблемыми, но вскорости здание самодержавия рухнуло в одночасье. Нечто похожее произошло и в 80-х го­дах XX столетия, но теперь потерпело крах большевистское самодержавие.

Ошарашенные современники Февраля не могли понять, что стряслось. Но звучное, завораживающее слово «свобода» затмевало все остальное. Попытки реалистического анализа случившегося и его возможных последствий, призывы к ра­зуму, осторожности, взвешенности объявлялись трусостью и предательством. Все говорили без умолку, и никто не хотел слушать. Столица заболела восторгом от лозунга «Долой са­модержавие!».

У всех революций и контрреволюций немало схожих черт, но каждая из них неповторима, имеет свою судьбу, свои последствия и уроки, свою мифологию, свой позор, но и свои благие мечты. События Февраля 1917 года были пол­ны романтики, но ее демократический порыв был уничтожен контрреволюционерами Октября.

Исторические события после 1985 года открыли исключи­тельный шанс укоренить Перестройку в контексте общего де­мократического движения. Возвращение к свободолюбивой идеологии демократической республики Февраля 1917 года давало возможность значительно укрепить нравственные ос­новы реформаторства. Но Перестройка не смогла вовремя опереться на ее основные идеи и ценности.

Понятно, что Февральская революция случилась не враз. Строй мучительно распадался. Дворянство вырождалось. Поднимающиеся банкиры и промышленники не знали, как и в наши дни, удержу в жадности, демонстрируя историче­скую безответственность. Страна была унижена поражени­ем в Русско-японской войне и позорными провалами — в Первой мировой. Бездарное ведение этой войны оскорбляло достоинство народа. Цвела коррупция. Самодержавие бо­ялось всех, металось из стороны в сторону.

Все ждали бури. И получили ее.

Итак, жажда перемен лилась через край, катилась по сто­лице, сметая старую власть. Но как раз здесь и наступил пер­вый акт драмы демократической революции. Дело в том, что лидеры, претендовавшие на руководство массами, еще не могли понять и оценить всю глубину происходящего, хуже того, даже не верили в возможность победоносного исхода революции.

Конечно, каждая революция непредсказуема. Неимовер­но трудно предугадать ее повороты. Сознание порой трусли­во, порой догматично, порой затуманено дымом безотчетной эйфории, где уже нет места для разума и чувства ответствен­ности. Кроме того, оно не поспевает за бегом времени, хотя хвастливо видит себя бегущим впереди паровоза.