Читаем Яковлев А. Сумерки полностью

Упомяну об одном грустном для меня моменте по пробле­ме, связанной с пактом Риббентропа — Молотова. Однажды мне позвонил Борис Ельцин (он был уже президентом, а я работал в Фонде Горбачева) и сказал, что «секретные прото­колы», которые искали по всему свету, лежат в президент­ском архиве и что Горбачев об этом знал. Ельцин попросил меня провести пресс-конференцию, посвященную находке. Я сделал это, но был крайне удивлен, что средства массовой информации отреагировали на эту выходку вяло, видимо не понимая исторического значения события. Не могу сказать, что Михаил Сергеевич препятствовал работе комиссии, — не было такого. Но до сих пор не могу уловить логику его мысли и действий.

Нечто подобное произошло и с документами по Катыни. Мне было поручено поддерживать контакты с Ярузельским по этой проблеме. Я не один раз спрашивал в общем отделе ЦК, какие документы существуют в архиве Политбюро на этот счет. Ответ стандартный — ничего нет. Но однажды ко мне зашел Сергей Станкевич и сказал, что одним из научных работников Института всеобщей истории АН СССР обнару­жены архивные материалы конвойных войск, где есть доку­менты о расстрелах более двенадцати тысяч поляков. Я не­медленно встретился с директором института, профессором Чубарьяном. Он принес мне эти бумаги. Зная нравы аппара­та, сначала разослал копии документов в различные органи­зации (всего 5 экземпляров), а потом позвонил в общий от­дел Болдину. Последний заволновался и попросил немедлен­но прислать документы непосредственно ему. Но я направил их в канцелярию, где на документах поставили все необходи­мые печати. Тайна вышла из-под контроля. Суетное волне­ние Болдина еще раз убедило меня, что документы и матери­алы по Катыни находятся в архивах Политбюро.

И вот в декабре 1991 года Горбачев в моем присутствии передал Ельцину пакет со всеми документами по Катыни. Когда конверт был вскрыт, там оказались записки Шелепи­на, Серова и материалы о расстреле польских военнослужа­щих и гражданских лиц, особенно из интеллигенции (более 22 тысяч человек). Михаил Сергеевич сидел с каменным ли­цом, как будто ничего и никогда не говорилось по этому по­воду.

Возвращаюсь к парламентским делам. Когда подоспели выборы президента, то снова возникла та же проблема, что и с выборами депутатов. Я склонялся к всенародным выборам, но не был столь настойчивым, как раньше, перед выборами в парламент. Приняли решение избирать президента на Съезде народных депутатов СССР. На заседании Верховного Совета 27 февраля 1990 года я по просьбе Михаила Серге­евича взял слово. Перед своим выступлением переговорил с Николаем Травкиным, Михаилом Ульяновым, Сергеем Залы­гиным, Дмитрием Лихачевым, которые также высказались в пользу необходимости поста Президента СССР.

Вопросы, которые меня волновали тогда, я изложил в сво­ем выступлении. Привожу его основные положения, чтобы избежать вольностей в пересказе.

«Да, мы стоим на историческом рубеже. На рубеже в том плане, что наша еще хрупкая демократия требует новых им­пульсов, новых принципиальных шагов. Думаю, три вопроса имеют ключевое значение для определения нашего отноше­ния к идее президентства...

Первый: нужен ли нам президент? Мое глубокое и искрен­нее убеждение — абсолютно необходим, притом не столько сегодня, сколько на перспективу, мы опаздываем с введением этого института.

Второй: не рискуем ли мы вновь, пусть и в ином обличье, возродить в стране режим личной власти, которая станет через какое-то время неограниченной и неуправляемой? Но это уже зависит от нас, от того, насколько продумаем мы всю систему президентской власти и как будем контролиро­вать ее использование.

Третий: осмелимся ли мы наделить президента доста­точными, необходимыми правами, дабы сделать его пост эф­фективным, а не символическим? И это тоже зависит от нас, от нашей веры в самих себя, в свою готовность выпол­нять гражданские и парламентские обязанности.