Читаем Яковлев А. Сумерки полностью

Старинная и современная русская песня служит той ду­ховной ниточкой, которая каждодневно напоминает людям на чужбине об их нелегком и долгом пути на другой край планеты, о земле их предков, о том вечном, что называется родной землей, Родиной. Такова судьба горстки русских лю­дей, угнанных жизнью за тридевять земель. Эту судьбу не назовешь ни горькой, ни сладкой, ни героической, ни траги­ческой. Они выбрали ее осознанно, по убеждению. Их мота­ла по земле злая воля других, тех, с кем они вступили в не­согласие, то есть с иерархами церкви и правительством. Не­вероятно стойкие к ударам судьбы, непреклонные в своей вере, они пронесли через столетия свою надежду на справед­ливость.

Живет в моей памяти и приезд Горбачева в Канаду. И во время встреч в Москве в связи с подготовкой к этому визиту, и во время поездки он показал себя с самой лучшей стороны. Открыт, прост, любознателен, мастер дискуссии, убедителен в аргументах. Уже тогда я искренне хотел, чтобы он стал ли­дером государства, говорил об этом открыто.

Однажды Трюдо спросил меня:

— Почему вы настаиваете, чтобы Горбачева принимали на самом высоком уровне? Он ведь приглашен министром сельского хозяйства Юджином Веланом?

Я ответил:

— Горбачев — будущий лидер страны.

— Вы уверены?

— Уверен.

Трюдо долго смотрел на меня. Будучи умным и осторож­ным политиком, он не спешил поверить в это. Но мое мне­ние, видимо, подтолкнуло его к размышлениям. Так или ина­че, после этого разговора многое изменилось. Качество и уровень встреч Горбачева были явно повышены. Вместо одной запланированной встречи с Трюдо состоялось три. Причем две — сугубо неформальные, с продолжительными разговорами, далеко выходящими за рамки официальных встреч. Оба политика были явно довольны друг другом. Ког­да Трюдо перестал быть премьер-министром, Горбачев орга­низовал ему поездку по Сибири вместе с его детьми — Усти­ном, Михаилом и Александром.

Совсем недавно ко мне в Москве зашел сын Трюдо Алек­сандр. Я помнил его мальчишкой, а теперь он взрослый жур­налист. Я как бы вернулся в то далекое время. Вспоминали разные эпизоды, оставшиеся в памяти. Прошлое вернулось через сына человека, с которым я проработал в хорошем на­строении 10 лет. Волнующая встреча.

Я думаю, что именно с поездки в Канаду политическая элита на Западе стала присматриваться к Горбачеву как к бу­дущему лидеру. Позднее бывший министр иностранных дел Великобритании Джеффри Хау рассказывал мне, что, когда английское правительство обсуждало вопрос о приглашении возможного будущего советского лидера, информация из Советского Союза была противоречивой. Рассматривались кандидатуры Горбачева, Гришина, Романова. Решили посове­товаться с Трюдо. Последний высказался за Горбачева. Анг­личане прислушались к совету канадцев.

Знаковый характер приобрел наш разговор с Михаилом Сергеевичем на ферме министра сельского хозяйства Вела- на. Некоторые политики и обозреватели считают его нача­лом Перестройки. Мы прибыли к хозяину вовремя, а ми­нистр опаздывал из-за непогоды. Мы с Горбачевым пошли в поле. Кругом никого, только его охрана на опушке леса. Сна­чала обычная беседа, но вдруг нас прорвало, начался разго­вор без оглядок.

Почему? Трудно сказать. Он говорил о наболевшем в Союзе, употребляя такие дефиниции, как отсталость стра­ны, зашоренность в подходах к решению серьезных вопро­сов как в политике, так и в экономике, догматизм, необходи­мость кардинальных перемен. Я тоже как с цепи сорвался. Откровенно рассказал, насколько примитивной и стыдной выглядит политика СССР отсюда, с другой стороны планеты. Да и нервы мои были на пределе из-за десятилетнего пребы­вания за рубежом. Все последующие разговоры, когда мы колесили по стране, посещая фермеров, научные учрежде­ния, встречаясь с простыми канадцами, священниками и нефтяниками, учителями и врачами, прошли на высоком уровне взаимного доверия. Мы тоже наговорились всласть. Во всех этих разговорах как бы складывались будущие кон­туры преобразований в СССР.

Я проработал в Канаде десять лет. Мне не раз приходи­лось огорчаться за многое, что творилось у нас во внешней политике. Ни тактики, ни стратегии — одна идеология про­тивостояния. Я помню панические телеграммы из Москвы в связи с падением нашего спутника на канадскую террито­рию. Первые объяснения тоже начались с вранья. Крайне неловко было разъяснять причины ввода наших войск в Аф­ганистан. Почти каждый год приходилось объясняться по по­воду тех, кого изгоняли из СССР за инакомыслие, за «анти­советскую пропаганду». А распространение материалов из Москвы о Сахарове, Григоренко, Солженицыне, Щаранском, Барышникове, Ростроповиче и других инакомыслящих было невообразимым лицемерием, обнаженным демагогическим шутовством.