Читаем Яковлев А. Сумерки полностью

Регистаном сочиняли гимн. Мы часто гуляли по парку, од­нажды направились в сторону поселка Жуковка. Вдруг Ми­халков остановил меня и сказал:

— Смотри, Молотов идет!

Навстречу шел невысокого роста человек, чуть сгорбив­шись, с палочкой. Они оба обрадовались встрече, долго тряс­ли друг другу руки. Обменялись обычными фразами о здо­ровье. Затем Молотов сказал:

— Представьте мне вашего спутника.

Поздоровались. Неожиданно Молотов спросил меня:

— Это вы опубликовали статью в «Литературной газете»?

— Я, Вячеслав Михайлович. — Он имел в виду статью «Против антиисторизма», которую ЦК осудил, а меня напра­вил на работу в Канаду.

— Прекрасная статья, верная, нужная. Я тоже замечаю тенденции к шовинизму, национализму и антисемитизму. Опасное дело. Владимир Ильич часто предупреждал нас об этом.

Он еще что-то говорил в том же духе. Затем Молотов и Михалков ударились в воспоминания. Я стоял и слушал. Так я «удостоился» похвалы человека, который долгое время был правой рукой Сталина, активным и убежденным его помощ­ником по злодеяниям, лично, своей властью отправившим на тот свет тысячи людей.

И еще об одном партийном вожде стоит, пожалуй, расска­зать. Кому-то из постоянных «сидельцев» на дачах, где писа­лись разные документы, пришла в голову мысль приглашать на ужин интересных людей. Побывали у нас писатели, ху­дожники, кинорежиссеры. Рискнули пригласить Микояна — он был уже в отставке. Анастас Иванович охотно принял приглашение. Рассказывал о Сталине, его врожденной по­дозрительности, недоверчивости. Говорил о растерянности Сталина в начале войны. Рассказал и о самоубийстве жены Сталина Аллилуевой. По его словам, он был свидетелем ссо­ры этой четы.

Микоян произвел на меня впечатление рассудительного че­ловека. И снова возникал один и тот же вопрос: как он мог участвовать в той кровавой вакханалии, безжалостно отправ­лял на смерть невинных людей. Впрочем, он как-то сам сказал о себе и своих сподвижниках: «Все мы были мерзавцами». На подобное признание способен был еще только Хрущев.

С более поздними «вождями», послехрущевскими, я встре­чался на регулярной основе, но это уже не так интересно.

После смерти Сталина состоялось семь пленумов ЦК. На двух мартовских 1953 года все «небожители» клялись в вер­ности друг другу и делили власть. В июне 1953 года выброси­ли из руководства Берию. В октябре 1955 года сняли Мален­кова с поста предсовмина. В июне 1957 года удалили из руко­водства Маленкова, Молотова, Кагановича, а в октябре того же года — Жукова. В октябре 1964 года сняли и Хрущева.

Перечисляя хрущевские кадровые пленумы, я хотел бы обратить внимание только на одну сторону этого одиннадца­тилетнего периода. Как голодные койоты, грызлись между собой все бывшие друзья, собутыльники, единоверцы. Вы­ступали те же самые ораторы, но какие разные речи от пле­нума к пленуму! Позабыв о клятвах в вечной дружбе, през­рев стыд, они поливали грязью любого, кто оказывался в ро­ли очередного обвиняемого...

К концу учебы в академии я получил приглашение от Ярославского обкома КПСС стать директором пединститута, который я в свое время закончил. Согласился, не раздумы­вая. Семья тоже. Потихоньку стали собираться в родной го­род. Но вмешался ЦК КПСС. В 1960 году меня вернули в пар­тийный аппарат. Секретарь ЦК Ильичев предложил мне пой­ти в сектор агитации, который возглавлял Константин Черненко — будущий генсек. Я отказался. И конечно же вовсе не потому, что там Черненко — он был свойский па­рень, мы его звали просто Костя, — а потому, что я знал все эти «потемкинские деревни» с агитаторами и агитацией. И все об этом знали.

Ильичев поморщился, но согласился, решив временно ос­тавить меня в «свободном плавании». Через какое-то время меня перевели в сектор газет, о чем я и просил. Печать, осо­бенно ее ошибки, была, как всегда, основной темой разгово­ров на разных партийных совещаниях, секретариатах. С тех пор как я себя помню в качестве журналиста и партийного работника, газеты, радио, а потом и телевидение постоянно работали в экстремальных условиях. Бесконечная череда снятий с работы, исключений из партии, выговоров, прора­боток, снижения тиражей в качестве наказания (тиражи оп­ределялись не подпиской, а решениями ЦК). Иногда, если «заблудившийся» редактор исправлялся, его подвигали по­ближе к власти, что изображалось как «доверие».

Особенно противны были жалобы местных партийных руководителей. Как только появлялся острый материал, не­медленно в ЦК направлялась цидуля о том, что печать извра­щает факты, не показывает «огромную» работу парторгани­заций, «игнорирует» достижения, на которых, мол, и надо воспитывать массы. И каждый раз приходилось разбираться и докладывать по сложившимся правилам.