Читаем Якорь в сердце полностью

— В порт поедете, шеф? — спросил он, широко улыбаясь. — С ветерком, как обычно?

— Да, в порт, — сев рядом с шофером, задумчиво произнес Гаркалн. — В последний раз. Остаюсь на берегу. Насовсем.

Шофер остановил машину у проходной порта, предложил:

— Вас подождать?

— Верно, подождите, — Гаркалн словно очнулся от дремоты и протянул ему несколько рублевых бумажек. — Я ведь должен забрать вещи. — Он открыл дверь проходной и, подумав, крикнул: — Если через полчаса меня не будет, езжайте обратно!

В последний раз предъявил охране свой паспорт моряка дальнего плавания, в последний раз поднялся по крутому трапу «Колки», в последний раз открыл дверь своей каюты.

На судне он застал ту суматошную обстановку, которая так характерна для последних часов перед поднятием якоря. Два трюма уже были задраены, третий матросы покрывали дощатыми щитами, а в четвертый хобот подъемного крана спешил опустить оставшиеся ящики с грузом. Стоя в дверях камбуза, кок отдавал распоряжения парням, тащившим огромные корзины с картошкой, свежими овощами и мясом.

Непривычное оживление и толкотня были и в коридорах — со свернутыми в трубку навигационными картами, с папками документов под мышкой сновали штурманы, не столь целеустремленно, но зато с большим шумом носились матросы, только что вернувшиеся из увольнения, не так-то просто после отвалин снова войти в размеренную рабочую колею. Попадались и женщины, эти отворачивались, чтобы не показать заплаканные глаза.

На Гаркална никто не обращал внимания. Да он и не собирался произносить торжественных речей. Хотелось как можно скорее уложить вещи, пожать руку ближайшим друзьям, повернуться спиной ко всему, что было, и начать новую жизнь, о которой мечтал бесконечными одинокими вечерами.

Исполненный решимости, он вошел в свою светлую, уютно обставленную каюту и вдруг остановился, не зная, за что взяться. Постоял какое-то время посреди каюты, затем устало опустился на край койки, точь-в-точь как перед прощанием всегда делала бабушка.

Со стены на него смотрел мужчина в синей штурманской форме. Глаза, привыкшие вглядываться в подернутые дымкой дали, чуть прищурены.

Гаркалн удовлетворенно глянул на фотографию.

— Знаю, старина, тебе на берегу не понравится, — с вызовом проговорил он. — Но ничего не поделаешь, пришел твой черед уступить. Пятнадцать лет я ради тебя скитался по морям и океанам. Хватит!

Гаркалн ни разу в жизни не видел своего деда. Может быть, именно поэтому он любил делиться с ним своими мыслями. Обычно по-юношески стройный штурман доброжелательно выслушивал рассуждения внука, но на сей раз почему-то казалось, что его лицо выражало неодобрение. Гаркалн засунул фотографию в сумку. Но воспоминания детства — а оно прошло в отблесках славы этого человека — нахлынули на него с новой силой.

До войны большинство латышских моряков выходило из рыбацких семей, где с детских лет знали суровое дыхание моря, горьковатый запах просмоленных лодок и канатов, шелест волн и яростный грохот валов. Выбор профессии почти всегда был наследственным. И это полное опасностей наследство переходило от поколения к поколению вместе с обросшими долгами, как водорослями, весельными лодками и гнилыми сетями. Единственным спасением было устроиться юнгой на какой-нибудь пароход, вырваться на чужбину, чтобы по меньше мере не глядеть изо дня в день на запустение и нищету рыбацкого поселка.

Деду посчастливилось наняться на английский угольщик, дослужиться до боцмана, а позже и до штурмана. Он мог даже позволить себе неслыханную роскошь — послать сына в город, обучить доходному ремеслу. Затем он неожиданно бросил хорошо оплачиваемую работу и перешел на службу в одно из латвийских пароходств. Только потом родные узнали: так велела партия. Нужно было доставлять из-за границы нелегальную литературу.

В первый год советской власти он не успел сдать экзамены на капитана, но в первые дни войны никто диплома и не требовал. Человек сам вызывался вывести на буксире из Таллина раненых, спасибо на этом. Он согласился еще и еще раз повторить этот смертельный рейс через минные поля под градом бомб и снарядов — честь ему и хвала! Он покинул последним свое тонущее суденышко — так повелевала честь капитана. Доплыл до берега и продолжал служить во взводе разведчиков, в пехотном полку.

В рыбацком поселке о жизненном пути деда сложилось иное представление. Если коммунист, значит, наверняка, при большом чине, может быть, даже назначен комиссаром флота. И семье лучше скрыться из дома, чтобы не попасть в руки оккупантов и местных шуцманов.

Гаркалны перебрались в отдаленный угол Латгале, где умелые руки слесаря и жестянщика тоже были в цене. Шли дни, и бабушка все чаще стала показывать Эдгару подарки, привезенные из чужих стран, фотографии, снятые в далеких портах. В ее рассказах дед стал походить на сказочного героя, который отправился сражаться с черным рыцарем и его потомками. Отец тоже любил то и дело ссылаться на главу семьи. Уходя в партизаны, сказал лишь одно: «Наш комиссар тоже так поступил бы». Этого оказалось достаточным, чтобы унять мамины слезы.