Читаем Яичко Гитлера полностью

И тогда мне ничего не оставалось делать, как запустить запасной вариант плана. Достал я сигареты «Chesterfield», которые мне дал Федотов и которые до этого я прятал в кармане, закурил, пачку на стол положил. Вижу, у Сашки глаза загорелись на импорт — где у нас тогда в стране такие сигареты было взять? Разве что в «Березке» на чеки или у интуристов на матрешки наменяешь с оглядкой, чтоб менты не замели. Ну, он и попросил разрешения закурить честерфилдинку, руку к пачке протянул. Но я готов был к этому, пачку первый схватил, достал сигаретку помеченную Федотовым и дал ему. Он затянулся так блаженно, хвалить табак стал, я ему тогда и всю пачку подарил на память — кури на здоровье.

Он курил, колечки дыма театрально пускал, а я смотрел на него со звериным блаженством, как на тарантула, который не замечает, что у него рвется паутина, и птичка, моя птичка, вот-вот вырвется на свободу.

Потом мы посидели еще немного, и я с Надюхой ушел. Затащил ее пьяную к себе в квартиру, затрахал всю до самой не балуй, только кайфа, которого хотел, никакого не поимел — не получилось забыться, и все тут! А утром Сашка умер…

— Так вот когда ты стал убийцей! — не выдержав, воскликнул Николай.

— Да за Киру я глотку кому угодно перегрызу! — отозвался Васильев, растянув губы в волчьей ухмылке.

«А я тебе за Ксению!» — подумал Николай, которого душила холодная, беспомощная ярость.

Володя добавил вина в бокал и, чокнувшись с кем-то незримым и пробормотав что-то насчет небесного царствия, осушил бокал до дна.

Николай заметил, что Васильев начал советь и решил поддержать это дело, надеясь, что тот, в конце концов, свалится, и тогда он доберется до Ксении, которая его развяжет.

— А мне нальешь? — с деланным вызовом спросил он.

— Да ты что — выпить решил? — удивленно приподнял брови Володя.

— Еще при царе приговоренному к смерти перед казнью подносили стакан водки и папиросу.

— Да что ты про смерть заладил? Ты жить будешь! За кого ты меня держишь? — взбодрился Володя, неся второй бокал.

— Слушай, я эту муть не пью. Есть что покрепче?

— Для тебя, дорогой, все найдется! Водку, коньяк, виски?

Слегка прихрамывая и пошатываясь, Володя прошел к, черного лака, резному старинному буфету и открыл резные, под стеклом, дверцы.

— Неси, что покрепче.

— Тогда «Dewars» — сорок три градуса!

Володя вернулся с бутылкой виски и двумя пузатыми рюмками.

— Чем закусишь — колбаской, семужкой? — спросил Володя, наполняя рюмки.

— После первой не закусываю, — съязвил Николай, но он и не хотел действительно.

— Тогда и я обойдусь.

Володя налил рюмки до краев, сначала одну помог выпить Николаю, затем вторую опрокинул сам. Не спрашивая, вставил в рот собеседника вновь прикуренную сигарету и закурил сам.

— Ты, наверное, понял, что сигаретка была специальная, там яд был отсроченного действия, все закончилось инфарктом сердца. Не знаю, откуда она у Федотова, мне это и не нужно было знать. Ну, а, на всякий случай, чтобы окончательно отмести любые подозрения, которые, возможно, могли возникнуть, остальные сигареты в пачке были обычными. Все-таки, Харитон Иринеевич — голова, все продумал, что и говорить!

Хоронили Абдуллаева роскошно, всем театром и толпами поклонников, цветов, наверное, со всех торговых точек Ленинграда смели, — Васильев откинулся на спинку стула, глаза его пьяно заблестели, чувствовалось, что он уже не так напряжен, как в начале разговора, и язык его постепенно развязывается. — Кира стоически пережила погребение, без слез, но все внутри, видать, бедная, посжигала себе из-за этого мудака, аж почернела вся, как головешка. После поминок в кафе, я отвез ее к нам на квартиру — куда ж ей было теперь еще? Уложил ее спать в отдельную комнату, так она захотела, а сам всю ночь не спал, на диване сидел, прислушивался — как бы руки на себя не наложила. И, правда, слышу к утру хрип какой-то неестественный из ее комнаты. Ворвался — смотрю, пустая баночка от феназепама — сильнейшего такого снотворного — около кровати валяется…

Володя крякнул и смахнул набежавшую слезу.

— Так я едва ее отходил, «скорую» вызвал, а эти суки Киру, вместо больницы, в психушку свезли — откуда я знал, что всех суицидников туда забирают? Я понял, что мы попали не в обычную больницу только тогда, когда дверцы «скорой» распахнулись, и за Кирой явились два огромных амбала, санитара, то есть. Я с ними было сцепился, да куда там — да из них каждый в одиночку бы медведя повалил — только еще хуже наделал, в вытрезвитель угодил — я же с похмела после похорон был.

В общем, отлежала она две недели в дурке, я ее, конечно, каждый день навещал, а потом привез назад домой. Сначала мы жили, словно посторонние, она вся в себе замкнутая была, почти не разговаривала, я тоже тихо себя вел, не наглел, ждал, когда оклемается. Конечно, Кире тоже академический пришлось взять — я сам в институт ходил за нее документы оформлять. Но тут смотрю, как-то вдруг повеселела она, к старым отношениям со мной вернулась — я рад без ума был, думаю, наконец-то стала забывать своего артиста. А потом понял — беременная она была!