Читаем Яичко Гитлера полностью

— У меня тут все записано, но если говорить без бумажки, то наш герой, Дагбаев Степан, — бурят, родом из Улан-Удэ, шестидесяти лет, пенсионер. У себя на родине закончил пединститут. Еще учась, женился на студентке того же института, нашей с тобой землячке из Новосибирска. С женой приехал в Новосибирск по распределению, работал в школе учителем, потом завучем, а последние годы — в Областном управлении культуры. Знаток истории буддизма в России, пописывал на эту тему брошюры и статьи в серьезные журналы, типа «Наука и религия». Что интересно, приходится сыном, в свое время довольно известного среди бурятских буддистов, ширетуя Амгалантуйского дацана — Дагбаева Юмжапа.

— Что это за понятия — «ширетуй», «дацан»? — спросил Николай, с мрачным видом сидящий на сиденье рядом с другом и курящий в открытую форточку сигарету.

— А, ну «дацан» — это такая буддийская церковь, а «шеритуй» — что-то вроде настоятеля в нем.

— Не слышал.

— Где уж! Все дацаны были закрыты еще в тридцатые годы, а из лам, тех, кто не успел удрапать за границу, — кого посадили, кого расстреляли. Юмжапа Дагбаева закрыли в Улан-Удинской тюрьме, там он и помер в тюремной больнице еще до войны. Кстати, в тюрьме он сидел с самим Агваном Доржиевым — Верховным ламой России и основателем Санкт-Петербургского дацана!

— Ну, это мне все до лампочки.

— Я так сказал — для сведения.

— А что еще известно о самом Степане?

— Хорошего мало — вроде, он спился, его из-за этого хотели с работы выгнать, но из уважения к прошлым заслугам попросту отправили на пенсию на пару лет раньше. Семью потерял — лет десять тому назад от него к своему начальнику, вместе с их пятнадцатилетним сыном, ушла жена. А еще через несколько лет все вместе они уехала на пээмжэ в Израиль. Вот, вроде, и все.

— Понятно. А когда пить стал — до того, как жена ушла или из-за этого?

— Не знаю, да и какая нам разница?

— У тебя в машине есть что-нибудь из выпивки?

— А-а, понял — тоже правильно! Там в бардачке водка. Возьми.

Машина, тем временем, выехала на окраинную булыжную и пыльную дорогу и, трясясь, покатила вдоль какого-то заводского забора. С другой стороны этой дороги в одну линию выстроились бараки, с обшарпанной штукатуркой, видимо, еще довоенной постройки. Затем машина въехали в какой-то небольшой квартал, замызганный и неопрятный, вмещавший в себя четыре или пять двух— и одноэтажных шлакоблочных и деревянных домов. Здесь, обогнув с правой стороны встретившийся им на пути сад, они остановились у самого отдаленного из строений.

Этот запущенный сад, за которым прятался искомый дом так, что при въезде в квартал был совершенно не виден, состоял из старых тополей, лип, сирени и уже закрасневшей рябины и был огорожен низеньким, по колено, заборчиком. Из глубины сада раздавался стук костяшек домино, скрытых за зеленью любителей самой советской игры в мире.

Николай вышел из машины и огляделся. Деревянный одноэтажный дом из почернелого бруса был слегка скошен набок, словно его кто-то ненароком толкнул, но упасть ему не дали завалинки, а стекла окон местами были заделаны фанерой. Дом этот имел два крыльца по одному с каждого торца строения, и крыльцо, перед которым они остановились, зарылось основанием в землю, и было ниже ее уровня. Здесь валялся, кем-то забытый или выброшенный за непригодностью, проколотый резиновый мяч. Метрах в десяти от крыльца дома, располагался, несвежей побелки, деревянный мусорный ящик. Крышка, от переполнявшего его мусора, была откинута, и в нем копалось несколько грязных голубей. У подножия ящика поедала объедки какая-то толстая серая собака, похожая на свинью-копилку. От всего этого веяло чумным унынием и запустением.

— Захолустье какое-то, словно рядом не современный город, а окраина рабочего поселения из прошлого века, — сказал Николай, вылезая из машины.

— А здесь и есть рабочая окраина, — отозвался в открытое окошко Володя, провожая свои слова рукой. — Вон за той лесополосой, что за бараком, — дорога. Она огибает квартал и дальше ведет в пригородные сады, а за ними уже и нет ничего. Поля да колки.

Николай глянул в направлении руки друга — действительно, лесополоса сворачивала под прямым углом сразу же за мусорным ящиком, огибая квартал снаружи и сливаясь там с придомовым садом.

— Ладно, я пошел, — махнул другу рукой Николай и двинулся к подъезду. — Какой номер квартиры Дагбаева?

— Первая. Не забудешь вечерком зайти поздравить Киру? — неуверенно бросил ему вслед Володя, заводя машину.

— Обязательно… Если только не случится чего-то чрезвычайного.

«Волга» развернулась и, постукивая клапанами неотрегулированного мотора, скрылась за садом.

Николай вошел в дом. В подъезде пахло сыростью и паутиной, а в углах потолков поселилась серая плесень. Квартир в подъезде было всего две и первая была слева, а из другой квартиры, расположенной напротив Дагбаевской, во второй половине дома, слышался плачь ребенка.