Читаем Ячейка 402 полностью

«Я скоро выучу наизусть этот стих, с которого начинается синяя книга: „Дети играли у моря, в ракушки песок собирали…“ и т. д. Я её не читаю – я свои бумажки в неё складываю, до урны же далеко идти. Читаю другую, старую, Чехова. Здесь всё такое – Порфира права была. Серёжа только что ушёл, мы с ним, так сказать, мирились (теперь это так называется), он сегодня уж перегнул палку, очень меня обидел. Я решила – побыли мы с ним неделю парой, и хватит, никто по ночам в моей ячейке мешать не будет, спокойно читать смогу. Но он так долго извинялся, и, если бы мне пришлось сначала объяснять ему, что он скотина, мы бы всех перебудили. Сегодня утром полный дурдом был, ночью окна побили, и все замёрзли, я хоть курткой укрылась (мне снилось, что карлик укрыл), хоть не заболела. А то такой кашель в спальне стоит. Каро потом объяснила, что это противники, такие местные, типа террористов, им не нравятся местные порядки, не нравится, что из Колонии не выпускают, и они мешают всем жить, а найти их невозможно. Сегодня все только об этом и говорили, Каро очень интересно рассказывала, и Серёжа так надо мной подшутил – вроде как, может, и я из противников. Меня это вывело из себя. Ведь в Колонии хорошо, мы можем существовать здесь практически вечно. Шутки – это замечательно, а если меня в самом деле заподозрят? Он меня удивляет, Серёжа. Я совершенно его не знала и считала, что он выше всех этих мелочей. А он постоянно подкалывает. Противнее всего, что он может узнать о книгах из библиотеки. Их у меня три, я пока ни одной не возвращала. Теперь прячу их под матрас. Но я люблю его как обычно, по-прежнему».

Она бы писала дальше, неважно что, записала бы, например, все истории Каро о противниках: как холерную бактерию противники подмешали в чай (впоследствии, правда, оказалось, что в тот день подавали просроченный кефир, да и прошла холера у большинства к утру) или как электричество вырубили… но последний лучик луны из единственного целого окна (остальные заложены фанерой) спрятался. Сунула ручку под подушку, бумажки в книгу. Стало очень темно, не видно было даже соседней стойки. Даже потолка собственной ячейки. На несколько секунд Анна запаниковала, потому что потеряла ориентацию – казалось, что качает, как в воде или в колыбели, стало непонятно, где верх, где низ, будто зависла в каком-то душном пространстве, в невесомости – жутко, что всё может исчезнуть, и ещё хуже, она сама может исчезнуть… Паника отступала постепенно, сменялась сонливостью, когда всё равно, есть ты или нет, и вот уже вырисовывается потолок ячейки, крючки, полки, соседняя стойка – Анна не замечает, что глаза её закрыты.

Заснула так сладко, так мёртво.

* * *