– Бред, – кивнул Максимов. – А главное: обидно… Ребята, помню, от злости, что нас чуть ли не за врагов народа принимали, гром и молнии метали. Мы за чекистов шпионов ловим, а они нас под колпак контрразведки сажают!

– Каких шпионов?

– Да на моей памяти троих заловили, – сказал Веселов. – И недавно был случай… К Саше Бузыкину, одному из наших оперов, поступила информация. Жена жаловалась на мужа, что он её избивает, много пьёт, нервный стал и озлобленный. Видела у мужа пистолет. Саша встретился с ней, поговорил по душам, расположил к себе и, как только представилась возможность, пришёл к ней домой, чтобы посмотреть на пистолет. Но стол, где хранилось оружие, был заперт. Быстренько вызвали специалистов, отперли замок, нашли пистолет. Взяли мужика с поличным. А он, когда в камеру попал, всё недоумевал, почему его милиция сцапала, а не гэбэшники. Он агенту, который с ним в камере сидел, говорит: «Чего они меня сразу на Лубянку-то не потащили? Мудрят что-то». Слово за слово, ну и выяснилось, что он работал на секретном предприятии на Варшавском шоссе, был завербован американцами. В столе у него вместе с пистолетом хранилась уйма всяких шпионских причиндалов. Но милиция же не понимает в таких делах ничего. Обратили внимание только на пистолет, а не на фотоплёнки и прочую мелочь… А уж когда он раскололся, что на американцев работает, тут мы его и передали чекистам… Вот такая история. А теперь нам говорят, что нас надо разрабатывать. «Почему?» – спрашиваем мы. И слышим в ответ, что завербованный сотрудник милиции – очень сильный инструмент в руках иностранных спецслужб. Он ведь легко может провести оперативную установку на интересующий объект, и наружное наблюдение выставить с помощью милиции за объектом, и телефон прослушать и так далее. Но что-то я не сталкивался с тем, чтобы к кому-то из наших ребят подкатывали иностранцы. И уж если бы такие устремления западных разведок были, то давно кого-нибудь повязали и изобличили. А учитывая долгое противостояние КГБ и МВД, Андропов не преминул бы громогласно поведать об этом. Но почему-то не слышно ничего о таких случаях… Хотя среди самих чекистов – тьма-тьмущая и завербованных и перебежчиков…

ГЛАВА ВТОРАЯ. АПРЕЛЬ 1983

– Егорушка, что ты такой насупленный? – спросила Евдокия Григорьевна.

Егор Фомин, демобилизовавшийся прошлой осенью, уныло смотрел в кухонное окно на парочку голубей, громко ворковавших на карнизе.

– Милуются, – пояснила Евдокия Григорьевна, проследив взгляд сына. – У птиц тоже любовь, как и у людей.

– Любовь, – с тоской в голосе пробормотал Егор.

– Ты что же пригорюнился, сынок?

– Да всё нормально, мам… Всё путём…

– На работе сильно устаёшь?

– Да чего там уставать-то? Баранку крутить – дело нехитрое.

Фомин работал водителем троллейбуса. Месяца два после демобилизации он отдыхал, наслаждаясь ровным течением беззаботной гражданской жизни, но затем пришлось подумать о трудоустройстве. Родной дядька привёл его в троллейбусный парк, где работал сам.

– Неохота весь день за рулём сидеть, – признался ему Егор.

– А какие у тебя планы? Девок-то небось вдоволь уже пощупал после армии? Пора и делом заняться. Или ты учиться надумал? Может, высшее образование хочешь получить?

Егор отмахнулся:

– Да ну его. Не по мне это.

– Верно. Пусть в институты идут головастые, наша семья из простых, из трудового народа. Водительские права-то у тебя ведь есть? Мать сказывала, ты в армии получил? Слышал я, что на хорошем счету ты там был.

– На хорошем…

Поначалу работа понравилась ему, затем как-то быстро наскучила. Миновала зима, и тёплое весеннее солнце, оживившее природу, заставило Егора посмотреть на мир новыми глазами. Он с какой-то ужасающей ясностью вдруг осознал, что вся его дальнейшая жизнь будет связана с этим троллейбусом и что ничего другого уже не случится, никаких перемен ждать не стоит.

«Всю жизнь крутить эту чёртову баранку! До старости! А на пенсии буду похваляться, как я честно жил и трудился, – подумал он. – Неужели же ничего не будет, кроме этого троллейбуса? Ну женюсь я на Зойке, родим детей, съездим несколько раз в Крым по путёвке… И всё? Никаких других радостей?»

Эти и другие подобные им мысли стали одолевать его и доводили порой до крайней точки упаднического настроения. Как-то раз он обмолвился об этом Зое Самохиной.

– И что тебе не так? – непонимающе спросила она. У неё были восхитительные серые глаза и аппетитные губы. И ещё Егора приводили в восторг её ноги: они были крепкие, длинные, гладкие. – Не понимаю я тебя. Все так живут, Егор. Ты оглянись вокруг. Никто не валяется на пляже целыми днями, разве что дети во время летних каникул. Но ведь мы уже не дети. Приходится трудиться. Зато отпуск есть. На Западе, говорят, вообще люди не отдыхают, у них страшная эксплуатация. Там только буржуи шикуют. А у нас все равны.

– Не все. Я вот проезжаю мимо универмага «Сокольники», так вот там есть ювелирный магазин, – негромко сказал Егор. – Люди покупают украшения, такими деньжищами швыряются!