В поле зрения Валериана появились чудовищные двигатели корабля, окруженные маревом раскаленного воздуха. Юноша закрыл уши, пытаясь снизить уровень шума от зубодробительного гула. С обеих сторон углубление стыковочного отсека украшала эмблема держащей кнут красной руки на черном фоне. Валериану потребовалось всего мгновение, чтобы понять, что он смотрит на днище линейного крейсера Доминиона.

Голос с тяжелым акцентом и невнятным протяжным произношением, проревел из внешнего громкоговорителя.

— Кто-то заказывал героическое спасение? — поинтересовался генерал Эдмунд Дюк.

***

После сражения оказалось невозможным найти хоть какие-то улики, указывающие на то, как этим смертникам Конфедерации удалось заполучить подробные сведения визита императора на Умоджу. Также никто не смог пролить свет на личности нападавших или принадлежность к ДОЗ, о котором говорила Ангелина Эмилиан перед смертью. Впрочем, на эту загадку ответ еще будет найден, довольно скоро и, — достаточно кровавый.

Арктур пообещал Айлину Пастеру, что будет проведено полное и тщательное расследование. Однако, несмотря на то, что никаких прямых обвинений не выдвигалось, было ясно, что император подозревает умоджанцев как соучастников нападения.

К императору направлялось еще больше судов Доминиона. В ответ Протекторат привел в движение крупные боевые корабли, дабы убедить Менгска-старшего в том, что в его же интересах отозвать флот из системы Умоджи как можно скорее.

Выжившие в нападении люди собрались в похожей на руины столовой Айлина Пастера. Потрепанные, окровавленные, но счастливые, что остались живы. Когда Валериан увидел мать то, бросив гаусс-автомат, кинулся обнимать ее. Увидев его живым, Жюлиана заплакала от радости.

— Я думала, что ты умер! — сквозь слезы, воскликнула она.

— Я, Менгск, — сказал Валериан. — Нас нелегко убить.

Эпилог

Но сначала мы должны ее похоронить…

Валериан сидел в кожаном кресле у камина с догорающими углями. В его руке переливалась очередная порция золотистого портвейна. Отец же налил себе густого янтарного коньяка, хотя обычно он предпочитал ему другие напитки. Но, находясь в доме Айлина Пастера всегда пил бренди, и сейчас не считал нужным что-то менять.

Заупокойная служба по Жюлиане Пастер была недолгой, но величественной. На ней присутствовало большинство Правящего Совета Умоджи и несколько ближайших советников императора. Айлин Пастер прочёл панегирик[69] своей дочери, и никто не удивился, когда он не предложил Арктуру что-либо сказать.

Валериан планировал произнести несколько слов, но когда настал момент он не смог даже пошевелиться. Такой была тяжесть горя, пригвоздившая его к месту.

Смерть матери оказалась самой болезненной вещью, которую когда-либо испытывал Валериан.

Со дня нападения на дом её отца до её смерти прошло восемнадцать месяцев. Она испустила последний вздох всего за месяц до двадцать первого дня рождения Валериана. И эта смерть не была лёгкой: весь последний год она провела прикованной к постели, лишь изредка обретая ясность сознания.

Валериан провёл эти месяцы рядом с матерью, держа её за руку, делая компрессы на лоб, и читая отрывки из "Поэм о сумерках звезд". Часто Жюлиана забывала, кто он такой, либо думала, что он её давно утерянная любовь: Арктур, её великолепный принц в сияющих доспехах.

Тяжело было слышать, как она звала человека, которого больше не существовало, если он вообще когда-то был.

Её последнее утро было восхитительным: сияющий бронзовый диск солнца в небе, дующий с реки свежий ветер, приносящий ароматы отдалённых провинций и обещания неоткрытых стран.

Валериан открыл шторы и произнёс:

— На улице сегодня чудесно.

— Тебе следует пойти и прогуляться, — ответила мать. — Ты так давно не выходил на улицу.

— Может быть, — согласился Валериан. — Позже.

Его мать кивнула и приподнялась на постели.

Болезнь лишила Жюлиану почти всей былой красоты, но медный свет только что взошедшего солнца погрузил её в перламутровое сияние, искупаться в котором многие здоровые люди, не говоря уж о больных раком, могли только мечтать.

— Ты сегодня прелестно выглядишь, — сказал Валериан матери.

Она улыбнулась и произнесла:

— Посиди со мной.

Валериан сел на стул рядом с её кроватью, но она покачала головой.

— Нет, присядь на кровать.

Он сделал, как было велено, и мать обняла его, прижимая к себе. Так же как она делала это много раз, когда Валериан ещё был маленьким мальчиком. Жюлиана погладила его золотистые волосы и поцеловала в лоб.

— Мой дорогой мальчик, — сказала она. — Ты это всё чего я хотела. Помнишь тот день на берегу реки, перед нападением на дом твоего дедушки?

— Да, я помню. А что?

— Ты помнишь, что я тогда тебе сказала?

— Помню, — сказал он, опасаясь того, куда движется этот разговор.

— Милый, ты был так добр ко мне с тех пор, но теперь настало время тебе жить своей жизнью. Ты больше не можешь быть привязан ко мне.

— Что ты имеешь в виду?