Читаем Я люблю полностью

— Маринушка, смилуйся над моей животной болезнью, отпусти благодатной травки.

— От простуды не дашь ли чего, соседка?

— Эй, ведьма, напои ты меня каким-нибудь проклятым своим зельем, чтоб я забыл дорогу к монопольке.

— Бабуся, а от любовной чахотки у тебя есть лекарство?

— Сними ты с моих деток коросту, Марина! Вот навязалась, прости господи!

Никому не отказывала бабушка, даже пьянице Ковалю, и ни с кого за свои лекарства не брала ни копейки. А если кто давал деньги, того она не сердито высмеивала:

— Чего ты мне медяшки суешь? Золото давай. Нету? Ну так проваливай, голодранец.

Не обижались на нее голодранцы. Понимали — шутит.

Немало детей, что рождались в Собачеевке, принимала бабушка Марина. Но однажды пришла к бабушке жена забойщика Коваля с просьбой избавить ее еще от одного ребенка. «Пятеро их уже у меня, — жаловалась она, — хватит плодить злыдней. Облегчи мою нужду, Марина».

Бабушка раскричалась на Ковалиху.

— Душегубством не занимаюсь, не в те двери попала. Иди к знахарке Бандуре.

Не пошла жена Коваля к Бандуре. Не обиделась на Марину. Миновал срок, и позвала она Марину принимать сына. Родила благополучно. Окрестили его Васькой. Крепкий вырос хлопчик, бедовый, драчун. Ни зимней стужи не боится, ни осенних дождей, круглый год босиком, без шапки щеголяет — и никакая его болезнь не трогает. При встрече с бабой Мариной Васька не кланяется ей до земли — ему и неведомо то, что он перед ней в неоплатном долгу.

А бабушка, увидев Ваську, всегда ласково ему кивнет, даст хлеба, а то и нальет чашку борща. Подкармливала она не только Ваську Ковалика. Ели часто наш хлеб и Петро Дружко, и Степка Сидоров, и Гришка Поламарчук.

— Хорошо живем, слава богу, — говорила бабушка, — и еще лучше заживем, як шо от чужой беды не будем отворачиваться.

Да, хорошо мы живем, на зависть всей Собачеевке. Дед Никанор — первый забойщик на шахте «Вера, Надежда и Любовь». Отец имеет добрую горячую профессию — горновой. Кузьма пошел по стопам отца: поступил на завод, в прокатный цех. Пока смазывает прокатные станы, а скоро надеется быть подручным вальцовщика. И Варька начинает свой день гудком: каждое утро спешит в литейный, где работает формовщицей.

В последнюю субботу месяца, в получку, в нашей землянке особенно бывает хорошо. И дед, и отец, и Кузьма, и Варька, довольные, веселые, выкладывают на стол шелестящие, пахучие бумажные рублевки и трешницы, звенят серебром, дают мне, Митьке и Нюрке медные деньги.

По воскресеньям дед и отец пьют горькую, а мать приносит с базара, с привоза полную корзину всякой всячины — костей на холодец, связку воблы, кусок сала, молока, маку, тянучек, редиски, вишен.

Хорошо!

* * *

Однажды, в тот самый час, когда я, согнувшись в три погибели, тащил ведро с водой из криницы, на обрывистой улице Собачеевки, над Гнилыми Оврагами, появился экипаж. Четырехрессорный. С лакированными крыльями. С медными сияющими фонарями. На дутых резиновых шинах, с кожаными подушками. Это был настоящий господский фаэтон. Мчали его два рысака — серые, в черных яблоках, с лебедиными шеями. На передней подушке, на высоких козлах сидел усатый краснощекий кучер в красной рубахе. А на задней вместительной хозяйской подушке развалился бородатый, лохматоголовый рыжий человечище — мой дед.

Цокали подковами, храпели лошади. Хрустел рессорами фаэтон. Шипели желтые резиновые шины. Пороховой дым клубился на дороге. Стая мальчишек, окутанная тучей пыли, неслась вслед за экипажем, галдела, вопила:

— Подвези, дед, покатай!

Собачеевские бабы стояли у своих землянок, качали головами, хлопали себя по бедрам, дивились, смеялись:

— Дед Никанор едет!

— Рыжий стал господином.

— Хозяин, глянь-ко, хозяин на своем троне восседает!

Я стоял, не дыша, смотрел на подъезжающего деда. Какой он важный, гордый среди этой меди, кожи, дутой резины, подушек. Настоящий барин. Промчится мимо, обязательно промчится, не заметит меня. Вдруг слышу голос деда:

— Тпру, ваше высокоблагородие! Санька, Санька, бисова душа, айда сюда, быстрее!

Бросаю ведро с водой на произвол судьбы, подбегаю к фаэтону. Дед подхватывает меня своими железными руками, бросает на мягкие пружинистые подушки, командует:

— Трогай, господин кучер, поехали!

Едем, катимся по Собачеевке на виду у Гнилых Оврагов, по той самой улице, где я только что тащил ведро с водой. Собачеевские мальчишки бегут вслед за фаэтоном, галдят дружно, с завистью, плаксиво:

— Сань, Сань, покатай!

Я не скупой, могу и покатать, но вот дедушка… Смотрю на него, умоляю глазами посадить на фаэтон хотя бы самых закадычных моих дружков — Петьку да Гришку…

— Нельзя, Сань! — отвечает дед. — Не кататься едем, а по важному делу.

Я огорчен и обиженно умолкаю. Представляю, какая ненависть обрушится на мою голову! Житья не будет от Петьки и Гришки. Я так занят этими думами, что забываю спросить, куда едем и что за важное дело объявилось у дедушки.

И только когда мы выехали на столбовую дорогу, на Чумацкий шлях, утрамбованный, чисто подметенный хвостатым ветром, спрашиваю:

— Деда, куда мы?

— В Юзовку. На шахту Раковка.

— А зачем?

— По огненному делу, Сань!

— Нет, правда, скажи.