Читаем Я люблю полностью

— Ладно, пользуйся. Ну, а теперь давай выпьем!

— Постой, Никанор!.. Давно хочу спросить… Где ты наловчился этого зеленого зверя, гремучий газ, укрощать?

— В давние времена, еще в молодости, когда работал в Польше, в Домбровских шахтах. Немецкие инженеры натаскали. Жалели деньги на вентиляцию, не проветривали выработки, вот и додумались тайком сжигать газ. Подсудное это дело, а? — Никанор усмехнулся, подмигнул десятнику.

Гаврила похлопал забойщика по плечу.

— Хватит, все ясно, дружище!.. Давай лучше выпьем.

— Ладно, выпьем.

Никанор вышиб пробку, ударив ладонью о дно бутылки, и, не пролив на почву ни единой капли, протянул водку десятнику.

Покончив с водкой, забойщик и десятник разлучились: Гаврила пополз в штрек, готовить Атаманий куток к пожару, а Никанор нагреб под стенку пласта мягкого теплого угля — устроил себе перину, подкрутил до отказа фитиль своей бензиновой лампы, лег, накрывшись с головой хозяйской овчинной шубой, и крепко заснул.

Разбудил его тот же Гаврила. Стоял у изголовья на корточках, светил в лицо надзор кой, толкал в плечо.

— Вставай, Голота, вставай, друже. Пора!

Никанор поднял лохматую голову, испуганно спросил:

— Давно гудет?

— Кто гудет?.. Проснись, борода! Ты не в балагане, не под боком у своей Марины, а в шахте. Продирай глаза скорее. Ночь уже на земле.

— Ночь? — Сбросил тяжелую горячую шубу, смахнул со лба, с усов сонный пот, поскреб волосатую грудь, широко зевнул.

— Спал, спал и не выспался, — с досадой ворчал Гаврила.

Никанор звонко похлопал себя по голому животу — сыт и весело усмехнулся.

— Нет, Гаврила, добре поспал, не жалуюсь. Выспался так, шо в чертово пекло пойду, а не только в Атаманий куток. Так, значит, уже ночь?

— Ночь! Самое время. Карл Хранцевич лишних людей, на всякий случай, не пустил в шахту, на-гора оставил… чтобы без свидетелей. Понимаешь?

Никанор строго взглянул на десятника.

— Понимаю. Даже и то понимаю, шо вы со своим хозяином скрываете от меня…

Гаврила виновато потупился.

— А насчет семейства не беспокойся: упредил твою Марину, что муженек остался на сверхурочную упряжку. Вот — хлеба и печеных картошек тебе велела передать.

Гаврила сунул в руки забойщика узелок с харчами, умолк, нетерпеливо ждал, торопил глазами.

Никанор водрузил на голову баранью шапку, приладил на крестце, за поясом, обушок, взял шубу, валенки. Холодный факел вручил десятнику и решительно поднялся.

— Пошли!

Атаманий куток — в самом глубоком дальнем конце шахты — жаркий, удушливо-сырой. Он богат перевалами — нарушениями залегания пласта. На Атаманий пласт с особенно жестокой силой нажимает верхняя толща пород, создавая в забоях большое давление. Сюда из недр земли, из дальних и ближних пещер привольно течет рудничный газ метан.

Карл Францевич хорошо знал: чем скорее будет выбираться угольный пласт и заполняться породой выработанное пространство, тем меньше станет давление и газообразование. Значит, надо как можно скорее очистить выработку от газа, иначе участок безнадежно загазуется, может произойти выпал, и вся шахта рухнет…

В глубине темного штрека забелел большой крест — два свежих, со снятой корой горбыля, скрепленных большими гвоздями.

— Ну вот, пришли! — объявил Гаврила.

Глаза его суматошно пугливы, не смотрят на крест. Лампа в руках прыгает, и слышно, как дробненько постукивают зубы.

Никанор бросил себе под ноги шубу и валенки, сел на них, начал снимать сырые тяжелые лапти и разматывать почерневшие, местами пегие портянки.

— Газ замерял? — деловито, будничным голосом спросил он.

— Замерял, замерял! — с угодливой поспешностью ответил Гаврила.

— Когда?

— И вчера и сегодня.

— Ну и как?

— Известно как… язычок пламени тянется кверху, синеет венчиком… Гнездо гремучки, а все ж таки для огня в самый раз.

— Ну это мы ще посмотрим, как оно там…

Обувшись в валенки, Никанор взял лампу, твердо направился к дыре, ведущей в Атаманий куток. Перед крестом остановился. Сломать или просто перешагнуть? Схватил верхний конец горбыля, сломал, переступил рогатку. Стал на четвереньки и пополз.

В нос резко шибануло запахом тухлых яиц. Темнота показалась тут мрачнее, гуще, неподатливее, чем в штреке, — огонь лампы резал ее, как ножом, и след сейчас же затягивало мраком. Откуда-то доносилось хлюпающее, шипящее клокотание, будто кто-то жадно вместе с водой пил и воздух.

Никанор остановился и, не дыша, долго прислушивался. Поднял над головой лампу, осветил пласт и увидел плоскую рваную щель, хрипящую невидимым газом.

Направил свет лампы вправо, влево по угольной стенке, — вот еще одна щель и еще… А сколько их еще невидимых!

Гиблое, проклятущее место! Недаром его закрестили горбылями.

Неторопливо, строго соразмеряя свои движения, подполз к рыхлой стенке пласта. Уголь черный, тусклый, без блеска, сырой, не отражающий света.

Осторожно, словно свечу навстречу ветру, поднес Никанор лампу к подножию пласта. Язычок пламени удлинялся, приобретал упругость, меняя желто-малиновый цвет на бледно-золотистый, обрастал сверху голубовато-прозрачным коготком. И чем выше, ближе к пласту поднимал Никанор лампу, тем сильнее, ярче светился венчик пламени…