Читаем Я, Елизавета полностью

Энфилд был ужасен, погода – еще хуже. Промозглый восточный ветер гулял по усадьбе, свистел в оконных переплетах, гонял по полу тростник. Небеса хмурились; пасмурный ноябрь сменился тоскливым, сумрачным декабрем, не побаловав нас ни единым солнечным деньком.

Письма от Екатерины я получала чаще, чем писала сама, – ее раболепство перед королем остудило мою любовь к ней. И все же я радовалась вестям о короле и новых лицах при дворе: сейчас у королевы гостили две девушки по фамилии Грей, мои двоюродные сестры, дочери отцовской сестры Марии, умершей в год моего рождения.

Однако письмам от Эдуарда я радовалась несказанно, а одно просто растрогало меня до глубины души:

«Перемена обстановки не так огорчает меня, любезная сестрица, как наша с Вами разлука. Теперь я один и радуюсь каждому Вашему письму. Одно утешение: мой церемониймейстер обещает, что вскорости я смогу Вас навестить (если ни с Вами, ни со мной ничего не случится). Прощайте, дражайшая сестрица, и поскорее пишите любящему Вас брату Эдуарду».

Бедный, одинокий Эдуард! Я подняла глаза от пергамента. Передо мной стоял один из дворян моего брата, молодой белокурый паж по имени Ласи.

– Как поживает брат? – спросила я.

– Мадам, он здоров, и каждое ваше письмо наполняет его радостью. Он просил сторицей вернуть вам ваши добрые пожелания и приветствия, а также сказать, что желал бы видеть вас рядом с ним – особенно сейчас.

Что-то в его тоне заставило меня промедлить с ответом.

– Особенно сейчас, сэр? Он подался вперед.

– От двора до нас долетают странные слухи о грядущих переменах. Якобы один из первых лордов прогневал короля и теперь обречен. Один, по меньшей мере. Придворные мухи жужжат об этом до умопомрачения, но никто не знает, где и когда грянет гром.

– И больше ничего не известно?

– Только то, что король затворился в своих покоях и никому не показывается. До себя он допускает одного сэра Энтони Денни.

Денни! Вспоминая этого неприметного человечка, я не могла взять в толк, за что король его так отметил.

– А в совете?

– В совете сейчас верховодят двое, они вещают от имени короля: сэр Вильям Паджет, лорд-секретарь, и сэр Томас Ризли – лорд-канцлер.

Ризли! и Паджет! Главный политик и правая рука! Оба из партии Норфолка, который будет противиться Сеймурам до последнего издыхания. Значит ли это, что лорд Гертфорд, этот гордый Люцифер, обречен? Что он непременно падет?

– А лорд Гертфорд?

– Он, похоже, по-прежнему числится среди придворных, но с отъездом вашего брата лишен возможности видеться с королем.

С отъездом племянника и воспитанника Гертфорд утратил всякую власть над королем.

А следом утратит и жизнь? Мне ничуть его не жаль, я не умею лицемерить, как мой отец.

– Так вы говорите, полетят головы?

– Таковы слухи, мадам.

– Благодарю вас, добрый сэр.

Я отослала его восвояси с благодарностью и наградила деньгами за добрые вести. Однако вести эти, словно угощение эльфов, лишили меня покоя и возбудили еще больший голод.

И не только по вестям я томилась. Лорд Серрей крепко засел в моем сердце, – и, чтобы наказать себя за слабость, я так же крепко засела за учебу. В отместку за упаднические мысли я без устали скакала верхом, совершала пешие прогулки, постилась, чтобы вышибить из тела дурь и проветрить голову. Когда он попросит у отца моей руки? Что скажет отец? Моей руки – что за девчоночья глупость? Я не властна в своей руке, не мне соглашаться или отказывать. А если б и мне… согласилась бы я… решилась бы… избрать его.

Нет, – говорил разум. Помогите! – взывало сердце.

Но никто не помог. Кэт внимательно наблюдала за мной и многое подмечала, но высказывалась редко, а если и говорила что-то, то на это легко можно было не обращать внимания. В сочельник мы по старинке устроили небольшую пирушку, чтобы встретить младенца Христа и отогнать лукавого. Однако праздники прошли, а тоска осталась. Остался и голод, но, как оказалось, ему вскорости суждено было утолиться.

Это случилось между Рождеством и Новым годом, когда сама земля замирает и время течет вспять, в нескончаемую зиму. Гостей в Энфилде не ждали, даже еженедельный курьер с трудом добирался по заснеженным дорогам. В тот день мы уже отобедали, смеркалось, и Кэт объявила, что не позволит мне вышивать, так как не хочет, чтобы я портила зрение. Вдруг в морозном воздухе послышался конский топот и крики. Кто это явился нарушить наше уединение?

Через минуту в двери вбежал запыхавшийся паж.

– Мадам, ваш брат, принц… его сиятельство, ваш брат… Я вскочила.

– Говори, олух! Не…

Не… умер? Я не решилась выговорить эти слова.

– Ничего плохого, милая сестрица! Это он, мой бесценный мальчуган, – он ворвался в дверь, как был, в дорожном плаще, словно мы вчера расстались. Слезы радости мешали мне говорить.

– Эдуард! Зачем вы здесь? Он рассмеялся, лицо его, раскрасневшееся с морозу, в свете камина казалось почти багровым.

– Чтобы навестить вас, дорогая сестрица, зачем еще?

– Но…

Он кивнул, его так и распирало от радости.