Читаем Я, Елизавета полностью

Однако если я была уязвима, то и она не меньше. Заговоры против нее плодились и размножались. В Сассексе явился самозванец, объявивший себя моим «мужем» Кортни, последним из Плантагенетов, чье имя так часто связывали с моим. Этот проходимец поднял от моего имени восстание, чтобы взойти на престол вместе с «любезной женушкой Елизаветой»! Глупая попытка захватить трон вскоре привела моего «нареченного» на эшафот. Однако, чем яростнее Мария давила заговорщиков, тем больше их становилось, словно голов у гидры. Чтобы держать народ в страхе, Мария велела больше жечь. А чем чаще горели костры, тем чаще вспыхивали восстания.

– И пока Ее Величество не назначит вас своей наследницей, – мрачно заметил Эскам, – они будут, неизбежно будут продолжаться!

Он был моим якорем, этот стойкий йоркширец, а книги – моим прибежищем. С каждой почтой новости из Лондона становились все более пугающими. Умер мой старый враг Гардинер, бредя ужасами Господнего суда, но не успело его тело остыть в могиле, Мария назначила на его место нового изувера-епископа, которого лондонцы за жестокость прозвали Кровавым Боннером.

И мало-помалу все глаза, все надежды людские устремлялись ко мне. Только смелые отваживались говорить, и то не словами, но кивками и молчаливыми знаками. Один из Марииных лордов, сэр Николае Трокмортон, служивший еще моему брату и едва не угодивший на эшафот вместе с Уайетом, сумел выразить мне свою преданность парой надушенных перчаток; подобно ему и достойный лорд Полет, на котором держался Тайный совет при Эдуарде и моем отце, Клинтон, Дерби, Бедфорд, Сассекс, влиятельные лорды и государственные сановники, в том числе – что немаловажно для меня – мой двоюродный дед лорд Говард, – все глядели, кивали, и все, как и я, ждали, потупив очи.

А теперь Филипп вернулся к Марии прямиком из Амстердамских блудилищ, где, по слухам, отдыхал от объятий постылой старой жены. Страшная весть пришла в Хэтфилд в сентябре. Мария написала мне словами евангельской Елисаветы: «Вот и я, называемая неплодною, зачала сына в старости своей. Ибо у Бога не останется бессильным никакое слово. Порадуйся за меня, сестра, я понесла!»

Величит душа моя Господа, и возрадовался дух мой о Боге Спасе моем…

В отупении бормотала я «Magnificat»[7] на последовавшем затем благодарственном молебне, вяло повторяла хвалебную песнь Богородицы. Но дух мой восставал против Господа.

Если Мария беременна…

Если она родит сына…

О, Господи, чем я провинилась перед Тобой, за что Ты меня так сурово караешь?

И вся трагикомедия пошла по новому кругу. У себя в Хэтфилде я стонала, плакала, молилась. Но родится ли принц? И беременна ли она вообще?

А покуда Мария купалась в своем материнском счастье, на страну надвигалась война. Каждый день новые друзья и сторонники при дворе сообщали мне новости. «Франция угрожает границам Испании, и король намерен воевать, – писал Трокмортон, – однако английские сердца не лежат к этой войне». Возражения Сесила были не менее убедительны: «Мало денег! Мало людей! Мало серебра! Мало золота!»

Сесил, по обыкновению, оказался прав. Мария, которая занимала, продавала, вкладывала все, что удавалось наскрести, в войну, чтобы завоевать любовь супруга, осталась почти без гроша. Мое денежное содержание быстро убывало, и как раз тогда, когда оно было нужнее всего.

Это началось, едва я вернулась от двора. На следующее утро в прихожей ждал меня незнакомый посетитель.

– Миледи!

Он упал на одно колено. Я опешила:

– Что вам угодно, сэр?

Он поднял открытое, как у ребенка, лицо.

– Служить вам, моя принцесса, – просто отвечал он, – и быть с вами рядом.

Теперь они приходили каждый день, джентльмены, простолюдины, рыцари и сквайры – и женщины тоже, дамы и судомойки, горничные и белошвейки. Я была для них восходящим солнцем, они тянулись ко мне, и, как солнце должно светить, я должна была их принимать. Одно обстоятельство сделало это возможным и привело меня в такую радость, что я в слезах упала на колени и вознесла благодарственную молитву.

«Драгоценная госпожа, – говорилось в записке. – Податель сего вручит Вам деньги, которые я получил от продажи доставшихся мне от матери земель. Меня выпустили из Тауэра, но сослали в графство Норфолк, в Фрамлинген. Поминутно молюсь о Вас и о том дне, когда я смогу повергнуть к Вашим ногам свою жизнь.

Роберт Дадли».

Неужто Бог наконец-то взглянул на меня благосклонно? Я надеялась и сомневалась, ибо страдания, которые я видела вокруг, превосходили все вероятное и невероятное.