— Уведите! — приказал фон Лауниц.

И пока стражники выталкивали Никандра Архипова, старик продолжал ползать возле письменного стола.

От губернаторского дома до тюрьмы стражники вели Никандра посередине улицы, встречные останавливались и долго смотрели вслед. Сытый купчина, подбоченясь в дверях лавки, одобрительно кивал:

— Там отучат бунтовать, милый, отучат на чужое зариться!

Стоя у ворот своего дома, Гриша тоже увидел арестованного и стражников и тоже смотрел, пока они не скрылись за углом. Стоял и думал, что сейчас этого избитого крестьянского парня, может быть, посадят в одну камеру с Вадимом Подбельским, потом их осудят при закрытых дверях и погонят по каторжным этапам.

Не отдавая себе отчета, зачем он это делает, Григорий дошел до угла и медленно побрел следом. И провожал арестованного до самой тюрьмы.

3. „…ЗАМЕЧЕН В ДУРНОЙ И ОПАСНОЙ КОМПАНИИ”

До назначения на губернаторский пост фон Лауниц занимался доступными ему экономическими исследованиями, — это давало ему право считать себя знатоком земельного вопроса. Он знал: в Тамбовской губернии около трех миллионов крестьян владеют таким же количеством земли, какое принадлежит владельцам трехсот с лишним имений. Бедняцких семей в губернии насчитывается куда больше половины, живут в ужасающей нищете, мрут, как мухи.

Цифры мелькнули в памяти губернатора, пока Митенька подталкивал плачущего старика к двери.

— Милостивцы! Милостивцы! — бормотал тот, размазывая по грязным щекам слезы.

Наконец тяжелая, обитая кожей дверь закрылась.

Фон Лауниц жестом пригласил оставшихся в кабинете к столу:

— Что будем делать перед лицом надвигающейся от Саратова орды?

— Я полагаю, ваше превосходительство, — со всегдашней своей иронической усмешкой протянул Луженовский, — что беспокоиться нечего. Бегущие от господина Столыпина мужики ненавидят своих помещиков, зарятся на их хлеб, считая его своим. На тамбовской земле они рассеются, ваше превосходительство.

— Полагаете?

— Убежден-с. Я знаю психологию этого сброда: каждый заботится только о себе. Гораздо более серьезная опасность — писульки, сочиняемые, нет сомнения, весьма грамотными людьми, вроде того же Подбельского. — Луженовский ткнул пальцем в листовку. — Нынче ночью в железнодорожных мастерских такие на всех стенах расклеены. Служба доносит — возбужден народ чрезвычайно.

Фон Лауниц вопросительно глянул на полицмейстера, тот неподвижно смотрел в стол. Обрюзгшее, одутловатое лицо, седой ежик волос, усталые, больные глаза. Тоже досталось ему в это лето как миленькому! Одна история с Вадимом Подбельским, сбежавшим в марте из полицейского участка, чего стоила! А теперь понаехали из Петербурга и Москвы студенты, мутят и рабочих, и гимназистов, и в реальном училище. В рукописных копиях распространяют статью Максима Горького, где черным по белому написано: «А так как Николай II был осведомлен о миролюбивых намерениях его бывших подданных, безвинно убитых солдатами, — мы и его обвиняем в убийстве мирных людей». Так и разрастается смута!

— Я думаю, ваше превосходительство, что своими силами нам не справиться, — равнодушно и безжизненно заговорил полицмейстер. — Необходимо потребовать присылки надежных частей… И прошу, ваше превосходительство, принять у меня ходатайство об отставке. По причине нездоровья.

— Исключено, Павел Касьянович! — резко бросил фон Лауниц, отодвигая кресло и вставая. — Это-с дезертирство! Да! И потом, я не полномочен принимать у вас отставку. Извольте обратиться по инстанции, в департамент полиции, к господину Вуичу. Этак, батенька, мы все разбежимся и дадим мятежникам торжествовать победу… Нет-с! Извольте сегодня же отправляться в этот проклятый Борисоглебск. А оттуда — в Кирсанов, навстречу саратовским ордам! Да-с! Перед лицом охвативших губернию волнений я могу оценивать ваш поступок как позорный и недостойный мундира! Да-с! Возьмите вашу реляцию, и будем считать, что ее не было.

Полицмейстер неохотно взял рапорт и, сложив его, спрятал в карман.

— Относительно драгунских и казачьих частей я уже заготовил телеграмму в столицу, — сердито продолжал фон Лауниц. — Митенька! Отправить! Вас, господин Луженовский, прошу немедленно выехать в Шацкий уезд, где крестьяне вчера на сходе «приговорили» грабить имение графа Остен-Сакена. Не смею задерживать. Рапортуйте телеграфом. С богом, господа! И не стесняйтесь крутых мер!

Оставшись один, фон Лауниц бегло просмотрел «Правительственный вестник».

— Везде беспокойно, везде смута, — пробормотал он.

Бастуют железнодорожники, ткачи. Волнения в Харькове, Киеве, Варшаве. Бунты матросов. И все началось с того воскресенья, которое в народе прозвали Кровавым. Но царь, кажется, не собирается уступать. Из пачки лежавших на этажерке журналов фон Лауниц достал четвертый номер «Нивы».

Вот она, эта статья. Обращаясь к организованной Треповым депутации города, царь сказал: