Гул голосов вокруг них усилился. Рут снова обернулась, но не увидела ничего, кроме квадрата чистого глубокого, сверкающего звездами ночного неба. Потом в проеме возникла фигура и тут же исчезла, пробираясь к другой части храма. И снова ничего, только небесный квадрат, молчание Питера и тревожное беспокойство мальчишек вокруг.

Глава 3

Питер знал, что вот-вот произойдет. Мальчики заполнили церковь, все пространство между ним и распахнутыми дверями, в квадратном проеме светился голубой сумрак. В прежние годы, когда все наконец усаживались по местам и заканчивали с чиханием, шмыганьем и покашливанием, зал накрывала звенящая тишина, наполненная чьим-то присутствием. И рядом с ним вся суетность человеческого разума, вся бесконечная череда сомнений, чаяний… все прекращалось, и в сознании воцарялась такая чистота, словно все мысли вихрем засосало в воронку. Но в этом и заключался парадокс: кажущаяся пустота оказывалась одновременно до краев полной, тебя переполняло острейшее, чуть ли не трансцендентальное чувство теснейшей связи с происходящим.

Он пытался объяснить это Рут. Но вся ее жизнь, ее детство воспитали в ней настороженность, она не могла вот так спокойно что-то впустить в себя. Ей всегда с трудом удавалось расслабиться. И он был благодарен за тот покой, который наконец настиг ее в зрелые годы и проникал теперь во все уголки их жизни: неубранная постель, случайные перекусы из того, что найдется в холодильнике или буфете – хлеб с сыром, маринованные огурцы, ветчина, вино. Он был благодарен за ее ум – господи, да она знает хоть что-нибудь чуть ли не обо всем на свете; без сомнения, она победила бы в «Своей игре»[6], – и так же он был благодарен за живой беспорядок в доме.

Ну какое это имеет значение, что в доме беспорядок? Да, ему самому было неприятно свое беспокойство о том, что подумают люди, и все же он так давил на нее все эти годы. А она так старалась для него, для мальчиков, работала, забывая о себе. Она просто образец долга.

А смешная она у меня. Правда, с этой стороны Рут почти никто не знает. Вечно она меня смешит, да так остра на язычок. И очень красива, хотя сама так никогда не думала. Королевская пышная грудь, большой манящий рот, длиннющие ноги, мягкие глаза, просто таешь в них… моя прекрасная Рут. Он вдруг вспомнил ее на теннисном корте – играла она кошмарно: он высоко подбрасывал ей мячи, а она носилась как полоумная от одного края корта к другому, лицо багровое, точно свекла, огромные ноги топочут в огромных кроссовках, огромные руки бешено размахивают ракеткой, будто она отбивает атаку пчелиного роя. О да, в теннисной юбочке, с веснушчатыми ногами она смотрелась великолепно. Она старалась изо всех сил. И за это он любил ее еще больше, за то, что она так решительно бросалась на корт и играла с ним – «чтобы он поддерживал форму», как она объясняла – хотя у нее напрочь отсутствовал талант к игре.

«О боже! До чего же уж-ж-жасно я играю!» – восклицала она в отчаянии, провожая взглядом мячик, снова летящий в кусты. За ним еще один, столь же неловко пропущенный. Порой ее беготня оказывалась настолько комична, что он складывался пополам от смеха, в бессилии хлопал себя по коленям, и игру приходилось прервать. А она вовсе не собиралась кого-то смешить. Просто она была такой. Однажды даже швырнула в него ракеткой.

«Да уж, моя Рут способна так разозлиться, что полезет в драку. С ней лучше не ссориться».

Обычно в этот день ему не приходилось чего-то говорить или поднимать руку, чтобы попросить тишины в церкви. Рут тогда спросила его, как ему это удается, и он искренне ответил – не знает. Он и в самом деле не считал, что это его заслуга. Просто мальчики знали ритуал, знали, что от них ожидается, и сами замолкали в нужную минуту. А те, кто помладше, оглядывались вокруг, чутко реагируя на действия старших, и постепенно тоже затихали.

И эта тишина, подчинявшая всех себе, казалась Питеру чудом.

Однако сегодня мальчики словно не замечали его. Крутятся, ерзают, обмениваются дружескими тумаками с соседями, шлепают по плечам сидящих впереди, а потом отдергивают руку и напускают на себя невинный вид, будто вовсю изучают рисунок потолка. Питер наблюдал за этим копошением, но почему-то оно не трогало его, он как будто был где-то далеко отсюда. То тут, то там раздавались взрывы смеха. Он видел, как учителя скорей торопятся обернуться на шум и грозно хмурят брови на нечестивцев.

Питер стоял и ждал, пока суматоха уляжется, разговоры смолкнут. Он не знал, что он может сделать еще. В церковном полумраке ему не было видно Рут. Может, она пошла домой, готовиться к приему гостей? Как жаль, что его оторвали от нее сегодня. Как хочется взять ее за руку, пройти с ней вместе через церковь. Как же не хватает ее сейчас. Он все чаще, порой в совершенно неожиданные моменты чувствовал, как остро ему не хватает ее рядом. Как и любой мужчина, он восхищался любой красивой женщиной и за свою жизнь, конечно, успел украдкой наглядеться на девушек с обложки. Но единственной женщиной, которую он по-настоящему хотел, была Рут.