Читаем И всё равно люби полностью

Иногда она по-прежнему садилась за пианино, а вот остальные увлечения почти совершенно забросила. Да, собственно, и не жалела об этом – разве что изредка, в такие вечера, как сегодняшний. Нынче вечером Вселенная показалась ей полной тайн – сверкает красотой, скрывая страхи и горести. Такой беспокойный день – загадки, намеки, предзнаменования, тоска, одиночество… и тут же звезды, глубокая синева ночного неба, белый контур шпиля. Ей хотелось как-то ответить мирозданию, что-то сказать ему о том, как это удивительно, как чудесно быть живым. И как сложно.

Иначе отчего, когда вокруг столько счастья и доброты – красота мира, ее любовь к Питеру, благодарность за то, что у нее такая чудесная жизнь (а вовсе не такая грустная, какой могла бы быть без Питера!), – так и хочется разреветься?

У нее не было ответа на этот вопрос.

Она извинилась перед Питером за глупую историю с флюгером. Да, эту сторону в их браке она довела до совершенства – если виновата, попроси прощения.

В тот вечер после ссоры она поднялась к нему в кабинет с подносом, на подносе – кофейник и кусок пирога.

– Тук-тук-тук, – попросилась она, толкнув дверь плечом и пропуская впереди себя поднос.

Питер не обернулся. Не поднимая головы и словно не услышав, что она вошла в комнату, он продолжал внимательно изучать бумаги, лежавшие перед ним на столе.

Она поставила поднос на столик у камина, налила кофе в чашку.

– Какое слово идет после педанта? – спросила она наконец. – Ну, в словаре.

За окном лил дождь. Капли дробно шлепались в водосточный желоб. Питер молчал.

– Мой портретик там, – продолжала она. – Зануда, великая любительница кроссвордов.

Питер снял очки, потер глаза.

В ту минуту она себя ненавидела. Да как он вообще может с ней жить, как терпит ее рядом?

– Принесла тебе пирог, – произнесла она вслух, делая вид, что очень занята тарелками.

Наконец он развернулся на своем кресле и посмотрел ей в лицо. Она испекла его любимый – шарлотку с яблоками и грецким орехом. Лихо научилась с ней управляться – взбить тесто и в духовку, час – и готово.

Питер взял тарелку, которую она ему протянула. Никогда он не мог устоять перед едой. И как приятно для него готовить – получаешь безграничное восхищение в ответ. Вот голодного Питера берегись – с ног сшибет, пока несется к столу. Зато как уж расплывается в благодарности, если накормишь…

Она передала ему вилку и положила на колени салфетку.

Сама села на кушетку рядом с его креслом: согнулась пополам, подбородок подперла кулаком, коленки робко сжаты, глядит по-собачьи.

– Корочка жестковата. Пару минут передержала в духовке. Прости.

Последнее относилось уже не к пирогу. «Я просто мерзкая гадина, и даже хуже» – вот что имелось в виду, но не было произнесено вслух. В запале они, случалось, упоминали черта и дерьмо, но никогда – более крепких выражений.

Сгорбившись над тарелкой, Питер доедал пирог. Она знала, что когда ему хочется добиться извинений, он не откажет себе в том, чтобы немного, совсем чуть-чуть добавить трагичности своему образу.

– Просто объеденье, – отозвался он, прожевав. – Спасибо.

Она потянулась к нему с кушетки, обхватила руками за шею и уткнулась в плечо.

– Черт побери. Как ты можешь так безмятежно лопать пирог.

Отпустив его, она отодвинулась обратно и вытерла влажные щеки. Он наблюдал за ней из-под кустистых бровей. Взгляд был хитрым и довольным. Рад, рад, что всколыхнул в ней жалость и раскаяние.

В тот же вечер, уже совсем перед сном, она пощипала ему брови. Усадила на крышку унитаза – ноги, торчавшие из трусов, казались так особенно длинными, повернула к себе его большое лицо и в ярком свете лампочки над раковиной колдовала у его глаз тонюсенькими ножницами.

– Ты зарос, как кабан, – бормотала она, подцепляя и выдергивая волоски. – Просто целый боров. Лесной и дикий.

Не открывая глаз, он улыбнулся, потянулся к ней и провел ладонью по ее ноге от колена кверху.

– Тихо, тихо! У меня ножницы! – оттолкнула она его руку.

Закончив, поглядела на него сверху вниз.

Лицо его было спокойным, расслабленным. Морщинки на лбу, вокруг глаз и в уголках рта – такие часто бывают у людей, которые много улыбаются. Из-за них лицо кажется добрым.

У нее вот, наоборот, ужасные поперечные складки между бровями, будто она всю жизнь только и делает, что хмурится, будто встречались ей только распоясавшиеся пакостники, а она брезгливо разглядывала их проделки.

Рут наклонилась и коснулась губами его лба. Ей ужасно нравилось, как Питер пахнет: дымом очага и старомодным дезодорантом, который он упрямо предпочитал всем другим и который становилось все труднее отыскать в магазине, а еще виски, он выпил бокал перед ужином.

– Теперь лучше? – спросил он. – Не такой поросенок?

Она еще раз поцеловала его.

– Прекрасное пленяет навсегда[5], – отозвалась она.

У входа в часовню она замедлила шаг, ее обгоняли люди. Оглянулась обратно на дорожку, но в ручейках мальчишек и учителей, стекавших с холма, Питера не было видно. Кто-то здоровался с ней, обнимал, чмокал в щечку и торопился дальше – в ночном свете лиц было почти не разобрать.