Читаем И всё равно люби полностью

Трудно было противостоять толпе, увлекавшей ее за собой. Она дала потоку ребят довести себя до дверей столовой, по вощеному паркету коридора к главному входу.

Мимо нее, на ходу крепко пожав ей руку, прошел Джим Макналти. Преподаватель истории, как и Питер. Лысеющий, с белой монашеской тонзурой и печальными глазами, специалист по Средневековью, он был первым учителем, которого много лет назад пригласил в школу Питер. Они не виделись целое лето – у него был домишко на побережье, и каждый год пару месяцев он проводил там. Она очень обрадовалась ему, встреча со старым другом Питера принесла душевный покой.

– Джимми, как же я рада тебя видеть! Бедняга Эд.

– Да. Ужасно. – Он покачал головой. Потом внимательно посмотрел на нее: – Дорогая, у тебя все хорошо? С Питером все в порядке?

– Да! Да, конечно! – ответила она удивленно. Я плохо выгляжу? или Питер? – Все прекрасно! Увидимся сегодня?

Он чмокнул ее и быстро скрылся, прежде чем она успела сказать что-то еще.

* * *

Рут очень любила слушать хор мальчиков в Дерри, хотя ей и приходилось прятать слезы, когда они пели «Слава солдату», «Однажды в граде царя Давида» или даже «Дудочку Полли-Уолли». Она прекрасно понимала, как это глупо – рыдать над «Полли-Уолли» или «Джимом у Джози», но ничего не могла поделать. Сегодня вечером, после того как Питер произнесет приветственную речь, они тоже будут петь. А она опять наверняка расчувствуется. Такой уж сегодня день, чуть что – в слезы.

Они полюбили свою жизнь здесь всей душой. А теперь Дерри словно ускользает от них.

Много лет она преподавала – подтягивала отстающих. Ее страсть к грамматике и пунктуации помогала не падать духом, когда приходилось вдохновлять угрюмых мальчишек или читать их кошмарные сочинения о Петрарке, домашних питомцах или глобальном потеплении. Перед уроками она покупала шоколадное печенье. Оно помогало немного сократить дистанцию и подступиться к строптивым ученикам.

Но больше всего ей нравилось помогать в школьном лазарете – сразу чувствовала себя нужной и знающей, светилась добротой и заботой и звенела всеми струнами имени Флоренс Найтингейл[2], которые удавалось найти в собственной душе. Ей нравилось суетиться, разносить стаканы с имбирным лимонадом, не забывая положить в каждый соломинку, обрезать корочки на тостах и для настроения украшать поднос вазочкой с цветком. Ей было совсем не трудно быть терпеливой с приболевшими мальчишками. Она резалась с ними в карты, часами читала «Остров сокровищ» или истории о Шерлоке Холмсе. Меряла им температуру, болтала о разной ерунде, отвлекая их разговорами, пока они сидели с градусником во рту, уставившись на нее. Забавно, как ее привычная скованность совершенно исчезала в эти минуты.

Порой, когда рук не хватало, ее просили подменить кого-то в ночную смену. Она никогда не отказывалась. Сидела с больным пацаном, пока тот спал, а в окно светила луна. Иногда накатывала дрема, подбородок падал на грудь, но чаще она не спала и долгие часы наблюдала, как меняются черты спящего ребенка – тысяча выражений, веки подрагивают, приоткрываются и снова смыкаются губы, ладошка поднимается почесать ухо или щеку.

Западные окна лазарета выходили на озеро. Если ночь выдавалась теплой, она открывала окно и слушала шум воды, хор лягушек, шлепанье лапок по берегу или, если высоты плотины оказывалось недостаточно, – ровный гул льющейся воды. В такие минуты на нее снисходил небывалый покой. Никуда ей не надо было спешить, нигде не нуждались в ней больше, чем здесь и сейчас. Она понимала, что где-то люди занимаются более важными вещами, но когда комнату заливал лунный свет, ей казалось, что сама она и спящий рядом ребенок образуют единое целое, обретают общую силу, и дежурство представлялось ей заботой о наследном принце.

В такие минуты она старалась представить, хотя бы отчасти, каково это было бы – любить собственного ребенка.

Ни разу, за кем бы она ни присматривала, она не оставляла мальчика одного, всегда дожидалась того мгновения утром, когда он откроет глаза.

Тогда она улыбалась, вставала, расправляя юбку, и мягко приветствовала его:

– С возвращением!

* * *

Ей всегда нравилось слушать речь Питера по случаю начала учебного года. Привычка не сделала ее равнодушной, и его бодрые напутствия – он описывал мальчишкам, в какое увлекательное путешествие предстоит им пуститься вместе – неизменно вдохновляли ее. Но сегодня, как только она вышла из столовой, подошла к распахнутым дверям главного здания и увидела краешек ночного неба, ей отчаянно захотелось на воздух.

Такой день быстро не кончится, нет.

Она вышла из дверей и остановилась на площадке, от которой ступени сбегали вниз. Красная полоска заката, а сверху растекается ночное небо, усыпанное звездами.

Мимо промчалась стайка мальчиков – что-то кричат, перебивая друг друга, размахивают руками, толкаются, нижний край рубашек вылез из брюк, галстуки свободно болтаются.

– Здрасте, миссис ван Дузен! – обернулся кто-то из них.

– Привет! – отозвалась она. – Осторожней там!