Я сидел на корме и разглядывал гребцов, мать и сына. Про себя я напевал «Мы медленно идем по городу». Гребцы были подобны единому организму. Кнут с выражением глубокой сосредоточенности на лице пытался сохранить устойчивость тела при помощи спины и бедер и поддерживал взрослый, спокойный, ровный ритм гребли тяжелыми веслами. Мать сидела у него за спиной и повторяла его движения, заботясь о синхронности. Все молчали. Вены и жилы проступали на руках Леи, черные волосы она отбрасывала со лба в сторону, изредка бросая взгляд через плечо, чтобы проверить верность курса. Кнут, конечно, делал вид, что не хочет впечатлить меня своими способностями гребца, но выдавал себя косыми взглядами в мою сторону. Я выпятил нижнюю губу и одобрительно кивнул. Он сделал вид, что не заметил этого, но я почувствовал, что гребки его стали еще более мощными.

Для того чтобы заволочь лодку в сарай по деревянным направляющим, мы воспользовались веревкой, прикрепленной к лебедке. Затащить тяжелую лодку оказалось на удивление легко. Я подумал о неисчерпаемой изобретательности людей и об их способности к выживанию. И об их готовности при необходимости быть жестокими.

Мы пошли по гравийной дорожке к домам и остановились у телефонного столба, где начиналась моя тропа. Плакат с рекламой танцев покрылся еще одним слоем пыли.

– Пока, Ульф, – сказала Лея. – Спасибо тебе за время, проведенное с нами. Счастливого пути и спокойной ночи.

– Пока, – ответил я улыбаясь.

Да уж, здесь, на севере, к прощаниям относятся серьезно. Может быть, все оттого, что расстояния велики, а природа сурова и совершенно не обязательно люди вскоре встретятся вновь или вообще встретятся.

– И мы будем очень рады видеть тебя на собрании паствы в молельном доме в субботу утром. – Она сказала это твердо, без всякого выражения, но лицо ее дернулось. – Правда, Кнут?

Кнут молча кивнул. Он уже наполовину пребывал в царстве сна.

– Спасибо, но, боюсь, спасать меня уже слишком поздно.

Не знаю, намеренно ли я вложил двойной смысл в эту фразу.

– Услышать Слово Божие не повредит. – Она устремила на меня свой странный напряженный взгляд, как будто что-то искала во мне.

– С одним условием, – сказал я. – Ты одолжишь мне свою машину съездить в Альту. Надо кое-что купить.

– Ты умеешь водить?

Я пожал плечами.

– Наверное, мне придется поехать с тобой, – сказала она.

– Тебе не обязательно это делать.

– Она не так проста, как кажется.

Не знаю, намеренно ли Лея вложила двойной смысл в эту фразу.

Я вернулся в хижину, лег и моментально заснул, не притрагиваясь к бутылке самогона. Насколько я знаю, мне ничего не снилось. Я проснулся с ощущением, что что-то произошло. Что-то хорошее. А в последний раз подобное случалось со мной чертовски давно.

Глава 12

Отзвуки псалма медленно летали между стенами маленького молельного дома. Голоса двадцати с лишним собравшихся звучали как настраивающийся инструмент.

Я пытался следить за текстом по маленькой черной книжечке, которую мне сунула Лея. Сборник церковных псалмов Ландстада. «Одобрено Королевской резолюцией 1869 года», – было написано на титульном листе. Я немного полистал книгу. Судя по всему, с тех пор ни одна буква не была изменена.

После того как пение закончилось, один мужчина тяжелой поступью проследовал по скрипящему деревянному полу к простенькой кафедре и повернулся к нам лицом.

Этим мужчиной оказался отец Леи. Дедушка. Якоб Сара.

– Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, – начал он.

На это время все замолчали, позволив ему прочитать символ веры. После чтения он остался стоять неподвижно, устремив взгляд вниз на кафедру. Это длилось долго. И в тот самый момент, когда я решил, что что-то пошло не так или у него отшибло память, он заговорил:

– Дорогие христиане. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Да, мы хотели начать эту встречу во имя триединого Бога. Да.

Вновь наступила пауза. Он по-прежнему стоял, склонив голову, съежившись в великоватом для него костюме, словно страдающий новичок, а не видавший виды странствующий проповедник, о котором рассказывал Кнут.

– Потому что если человек думает о своем и о себе, то такому жалкому грешнику не стоит вставать за эту кафедру.

Он замолчал. Я огляделся. Странно, но все остальные, видимо, не испытывали никакого неудовольствия от натужных речей проповедника. Я успел сосчитать до десяти, и только тогда он продолжил: