Читаем И-е рус, олим полностью

-- Она беременна, вы знаете? -- жалко бормочу я.-- И как раз от Линя.

-- Знаем, знаем,-- успокаивает меня Кинолог,-- Линь, сука, да будет благословенна его память, добился-таки своего, гы. А че, молодец! Не удивлюсь, если он и помер нарочно.

-- Все вообще происходит нарочно,-- говорит Гриша.-- Правда, Давид?

Правда. Он прав. Ничего не происходит просто так. Хотя вряд ли Гриша это имел в виду. Я киваю. И осознаю, что мы не могли случайно оказаться вчетвером в мастерской человека, с которым не общались несколько месяцев... ну пусть втроем с плюсом. Какой это, к черту, намек. Это уже крик!

А Кинологу наплевать, он все о своем:

-- Точняк, Гришаня! А что если, я вот только что подумал, гы, Линь нарочно и завернул прощальную подляну. Мало ли чья сперма могла быть в этой пробирке, гы.

Грише это тоже кажется ужасно смешным.

-- Так где ты его нашел, говоришь? -- повторяю я со всей небрежностью, на какую способен. Голос мой звучит фальшиво, напряженно и почему-то заискивающе. Но мы же пьяны, поэтому ничего страшного.

-- В куче мусора,-- неохотно отвечает Гриша. Он, конечно, врет.

-- Брехло! -- говорит Кинолог.

-- Да нет, не совсем. Правда нашел. В большой куче очень специального мусора.

-- И где же эта куча?

-- Да здесь, в Иерусалиме.

-- Йо-хо-хо! -- вскакивает Кинолог.-- Вперед на кучу! На могучую кучку! Гришаня, веди нас!

Я встаю, забыв сфинкса на столе. Гриша несколько минут сидит один, затем неохотно поднимается.

Кинолог суетится -- хватает со стола бутылку, заставляет меня забрать сфинкса. Камень оттягивает карман -- теперь о нем даже не забудешь. Я вдруг представил, что это ключ, который нужно вложить в специальный паз на какой-то тайной плите. Она откроется, и... и это уже полный Буратино. Впрочем, если Гриша действительно покажет место, где нашел сфинкса, я постараюсь сконцентрироваться. Может быть, мне удастся обнаружить там что-то интересное, например, какой-нибудь след...

Мы втроем катим велосипед по притихшему Городу. То есть, мы втроем опираемся на один виляющий по Яффской дороге велосипед. Это неудобно, но иначе не получалось -- все-таки мы здорово набрались. Мне хуже всех, потому что Гриша с Кинологом схватились за руль, а я держусь за седло. Зато нам удобно разговаривать и мы, не стесняясь, громко говорим о дружбе. Говорим дружно, хором. Но я иногда замолкаю и, прислушиваясь, понимаю, что говорим мы совсем разное.

-- Э, други...-- говорит Кинолог, обнаружив себя на Сионской площади,-а куда мы... катимся? Гришаня? В Старый Город? К Белке, да?

-- Там увидим... Не это сейчас главное. Главное сейчас с кем, а не куда. Не секс.

-- Я понял -- друзья -- это те, с кем ты играешь! Мысль! От песочницы до реальной войнушки. Универсальное определение. А с суками мы не играем!

-- Сейчас важно попасть к Белке. Она ведь тоже... хотя и не совсем. Вот если бы она была мужиком, тогда бы она была лучше всех нас! Да, лучше! Потому что каждый... Каждый! По-своему выпендривается. А она же ни с кем из нас не конкурирует... Понимаете? Это важно! Она умеет восхищаться своими друзьями. Нами, то есть... Хотя...

-- Аха... Так вот... друзья мои... друзья -- это как обшивка космического корабля... бля. Тоже защищает от космического холода... сегодня даже и голода, гы... и главное, знаете от чего?.. От беспощадной геометрии пространства-времени...

-- Человек без друзей, это театр без зрителей. Все зря. Все в темноту.

-- А потеря друга... как попадание метеорита.

-- Кинолог!

-- Я!

-- Ты просто поэт. Без дураков, правда. Жаль даже, что в рифму не сможешь.

-- Ты, Гришаня -- примитив. Стихи в рифму -- это, на доступном тебе языке, фотографически похожие портреты, понял?

-- Но лучший друг -- это не друг-зритель, а друг-суфлер. Вот Давид был таким...

И тут Кинолог неожиданно цепляется к последним словам Гриши:

-- А ты, Гришаня, должен быть Давиду благодарен! Сам же ты... Не, не мог бы ты сам прекратить свои художества! Это надо было бы себя признать совсем не тем, кем ты сам себя придумал... то есть, представлял... И внутри, то есть, тебе надо было себя отменять, и снаружи. Не, точняк не смог бы! А так -- случай помог. Пиздец подкрался, и все. Никто не виноват, аха... Поэтому я и говорю -- правильно ты Давида простил. Справедливо ты его простил. За добро надо прощать обязательно! Вот так...

Гриша останавливается, отчего руль велосипеда перекашивается влево, как голова у барана, которому свернули шею. Кинолог спотыкается. Не надо было... Гриша вздергивает голову каким-то странным сложным движением, с траекторией от правого плеча вверх к центру. И говорит:

-- Ну-ну... Так, да?

Кинолог добр. И не хочет нарушать блаженства. Поэтому он как бы поджимает хвост и пожимает плечами:

-- Ты че, Гришаня? Я ж чуть не упал. А что?

-- А мне плевать, слышишь, что быдло думает обо мне, о моей жизни и о моей живописи! Ясно?! Доступно?! Вот так...

Я хочу восстановить то мирное равновесие, которое было вот же, только что, ну пусть оно вернется... Но я не имею права встревать, ясно же почему. Я только и могу -- укоризненно посмотреть на Кинолога. И он, как ни странно, ловит мой взгляд: