Читаем И дух наш молод полностью

По распоряжению Подвойского наша подвижная группа еще 5 июля, как только стало известно о разгроме "Правды", приняла соответствующие меры. В угловой каменной беседке сада Кшесинской появился пулеметчик с "максимом". Грозный, зашитый в броню автомобиль с надежной командой, пулеметы на крыше и на нижней площадке лестницы. Приказ был такой: первыми огонь не открывать. Даже в случае появления агрессивно настроенной толпы или отряда сохранять спокойствие, самообладание. 6 июля поступил новый приказ Подвойского: вооруженное сопротивление не оказывать! В сложившейся ситуации оно было бы бессмысленным и даже вредным, так как могло послужить прямым поводом, оправданием зверской расправы. За час до полного окружения особняка я увидел в одной из комнат Я. М. Свердлова. Яков Михайлович был, как всегда, спокоен, невозмутим. Поздоровался. Спросил, смогу ли обеспечить несколько надежных явок: партии, возможно, придется перейти на нелегальное положение. Выход на улицу был блокирован. Уже подходили солдатские цепи и самокатный полк. Я попросил Федорова и Семенюка помочь Якову Михайловичу выбраться из западни. Задачу они выполнили, но в дом уже не вернулись.

Возбужденная группа офицеров первой ворвалась в здание. Это были члены Союза георгиевских кавалеров. За ними - юнкера, солдаты учебной команды Семеновского полка, самокатчики. Всех, кто был в здании и во дворе, обезоружили, кое-кого избили. Казаки и самокатчики выстроились шпалерами, образуя плотный коридор, по которому нас повели в Петропавловскую крепость под ругань военных и всякой контрреволюционно настроенной сволочи. Теперь на улицах преобладали котелки, модные шляпки, ухмыляющиеся, холеные, перекошенные ненавистью и злорадством лица. Какие-то дамочки, прорываясь сквозь цепь казаков и самокатчиков, пинали нас зонтиками. Истерические девицы выкрикивали: "Бей их, сволочей, предателей! Чего на них смотрите?"

В Петропавловке встретили нас по-разному. Юнкера и самокатчики тумаками и ружейными прикладами. Плюгавенький офицерик в огромной фуражке со сверкающей кокардой - всяк петух смел на своей навозной куче - злобствующей ухмылкой: "Как, вас еще не убили?! Не застрелили по дороге?! Мы вам здесь, господа большевички, устроим коммунистический рай". А солдаты из внутренней охраны? Мы знали: среди них было немало сочувствующих большевикам. Растерянны, угрюмы, замкнуты. Попробуй угадать, кто перед тобой: удрученные событиями скрытые друзья или сознательные врага?

И все же революция заметным образом коснулась и Петропавловки - бывшей главной политической тюрьмы самодержавия.

- Кто его знает, - вздыхал старый надзиратель, угощая нас папиросами. Сегодня ты, скажем, заключенный, государственный преступник; завтра большой начальник, а я человек маленький, и у меня - семья, дети.

Это был явный шкурник, приспособленец, но отнюдь не лишенный здравого смысла.

Зато солдаты с каждым днем все откровенней высказывали нам свое сочувствие. Передавали из своих пайков хлеб, консервы, что было весьма кстати, так как кормили нас преотвратительно.

На первое - выворачивающая душу бурда с чечевицей и тухлой солониной. На второе - знаменитая, изредка приправленная маргарином "шрапнель".

Благодаря караульным солдатам мы могли позволить себе роскошь: пригоревшие помои, именуемые супом, сливали в парашу, довольствуясь "приношениями" - тюремной пайкой хлеба и кипятком, иногда, снова-таки за счет щедрот солдатских, подслащенным.

Но главное, новые друзья - солдаты, свободные от караульной службы, охотно выполняли наши поручения: передавали записки, приносили ответы с воли. С первых же дней снабжали нас питерскими газетами.

Запомнилось письмо Ленина в редакцию "Новой жизни", в котором Ильич разоблачал гнусные обвинения в его адрес, распространяемые черносотенной и буржуазной прессой. Мы узнали, что отдан приказ об аресте Ленина. И с этой минуты тревога за жизнь вождя уже не отпускала нас. Из соседней камеры нам передали свежий номер "Вестника Временного правительства". В газете сообщалось об аресте и привлечении к судебной ответственности всех участников мирной демонстрации рабочих и солдат 3-4 июля, виновных якобы "в измене родине и предательстве революции".

Последняя фраза на несколько минут развеселила камеру. Объявить полмиллиона питерцев "изменниками родины", угрожать им арестом и тюрьмой могли лишь дорвавшиеся до власти демагоги. Впрочем, особого повода для веселья, если разобраться, не было. Постановление подводило каждого из нас, арестованного, под суд военного трибунала. Но прежде всего постановление - и мы это отлично понимали - было направлено против Ленина и других лидеров партии большевиков.

Являться Ленину на суд или нет?

Никогда не забуду встревоженное лицо молодого солдата из караульной службы. Он принес нам газеты, курево, но все не уходил.

- Офицер наш сказывал: уже камеру Ленину оборудовали. Только его, Ленина, до камеры не довезут. "Двум медведям, - говорит, - в одной берлоге не жить". Уже все сговорено: убьют за милую душу. Нельзя ему, Ленину, на суд.