Читаем Homo Гитлер: психограмма диктатора полностью

Еще живя в Вене, молодой фантазер планировал перестройку императорской резиденции Хофбург, поскольку ему не нравилась черепичная кровля дворца[126], а в августе 1938 года, находясь в апогее своей силы, он очень рассердился, что решетки новостройки напротив здания командования люфтваффе на Принцрегентштрассе в Мюнхене покрасили не в тот цвет. По этому поводу адъютант Гитлера писал профессору Габлонски в баварское министерство внутренних дел: «Во время поездки на свою квартиру мимо строящегося Дворца германского искусства фюрер отметил, что решетки в окнах здания лучше бы красить не в черный, а в бронзово-золотистый цвет. В связи с этим предлагаю вам внести соответствующие изменения».[127] Когда 18 января 1939 года Адольфу Гитлеру не понравился внешний вид лейбштандарта, адъютант записал: «В последней смене караула у солдат были очень плохо вычищены сапоги и неопрятно пострижены волосы. Данный внешний вид охраны очень рассердил фюрера». Изменение чего-либо привычного могло легко вывести его из состояния душевного равновесия. В тюрьме Швандау Гесс рассказывал Шпееру, что однажды Гитлер «пришел в состояние, близкое к бешенству, когда во время поездки по Мюнхену увидел, что его старый любимый кинотеатр "Ферд Андра" изменил название».[128] По сходным соображениям фюрер отклонил предложение некоторых мюнхенцев переименовать Одеонплац, на которой он в 1914 году во время объявления войны стоял в толпе и пережил минуты особого воодушевления, в площадь Адольфа Гитлера.

Зеленая собака

В начале февраля 1942 года Бальдур фон Ширах как гауляйтер Вены попытался допустить к экспонированию работы умеренных импрессионистов. Когда в конце 1942 года он был вызван в Бергхоф, Адольф Гитлер ткнул его носом в цветную иллюстрацию из журнала гитлерюгенда «Воля и сила»: «Зеленая собака! Это — не воспитание молодежи, это — настоящая оппозиция! Это саботаж!»[129] Непримиримость Гитлера в вопросах, затрагивавших его зрительное восприятие, была общеизвестна. Все иные государственные деятели не имели подобных проблем в случаях, когда их министры высказывали предпочтения в искусстве, отличные от их собственных.

Однако Адольф Гитлер проявлял в данном вопросе удивительную последовательность. В речи, произнесенной им 18 июля 1937 года на открытии в Мюнхене Дворца германского искусства, фюрер нападал на современных художников, которые «принципиально пишут траву синей, небо зеленым, а облака грязно-желтыми» и посему с ними нужно бороться как с опасными политическими врагами: «В настоящее время я желаю подчеркнуть, что твердо решил навести такой же порядок в германском искусстве, как в политически сложных вопросах».

Историк Эрнст Нольте обратил внимание на тот факт, что Гитлер в отличие от большинства других политических идеологов, будь то марксисты, либералы или центристы, руководствовался не абстрактными принципами, а мономаническим стремлением к наглядности. Он ввергнул «Германию в войну, спровоцированную древними представлениями о создании универсальной мировой империи и господстве избранной группы людей германской или также и арийской принадлежности».[130] Если данная идея верна, то национал-социализм предстает как борьба свойственного эйдетикам анархического мировоззрения с тщательно разработанными абстрактными принципами, совершенно бесполезное и жестокое сопротивление более ранней стадии развития более поздней. Главенство зрительного восприятия полностью выродилось в шкалу ценностей, которая позволяла признать польских детей, обладающих арийской внешностью, пригодными для онемечивания. Сама германская раса стала зрительной категорией.

Адольф Гитлер считал возможным на основании фотографии решать, должны ли солдаты «полуеврейского» происхождения быть изгнаны из вермахта, оставлены в армии или даже произведены в офицеры. Насколько относителен был данный метод, свидетельствует только тот факт, что однажды при рассмотрении дел двух братьев один понравился Гитлеру и был признан пригодным, в второй — нет. Даже в разгар кампании в России Адольф Гитлер находил время заниматься подобными вещами. Фюрер находил какое-то извращенное удовольствие в церемонии определения судьбы молодого человека только на основе того, нравилось ли ему лицо юноши. Данное обстоятельство очень много говорит о специфических склонностях Гитлера. Точно так же, как при осуждении «еврейского» искусства, далеко не последнюю роль играли его эротические и эстетические предпочтения.