Читаем Hermanas полностью

Но было и то, чего стоило опасаться, предупреждал Элисондо. То, что составляло достоинства книги, одновременно делало ее издание проблематичным — открытая и бесстрашная критика кубинского образа мышления и политики. Сложность в том, писал он, что на официальном уровне между Мексикой и Кубой существовали тесные связи. Особенно в области культуры. Мексика, страна, романтизировавшая свою революцию до абсурда, поспешила идеализировать и нашу. Такого не сказал бы ни один политик, но в сфере культуры люди не слишком заботились о правде жизни. Если бы какой-нибудь поэт испортил глянцевую картинку, это могло создать проблемы. Элисондо беспокоился о моей безопасности. Не задумывался ли я всерьез над тем, чтобы покинуть Кубу? Потому что у него есть контакты, которые могут оказаться полезными.

— Ну как, хорошие новости? — спросила моя гостья.

— Очень, — сказал я. — Как мы теперь поступим? Я хочу ответить.

Рита прекрасно понимала, что есть вещи, которые лучше обсуждать за рамками государственных организаций и государственной системы культурной бюрократии, поэтому спросила, хочу ли я, чтобы она передала мой ответ Элисондо по личным каналам.

Я быстро нацарапал несколько строк Рубену. В основном «да», «мы должны обсудить это», «наверное» и «почему бы нет?». Внезапно меня осенила одна идея, и я нашел один из немногочисленных оставшихся у меня экземпляров «Последнего допроса тунеядца-гомосексуалиста и так называемого художника…» и положил в конверт перед тем, как его заклеить.

Я с радостью думал о том, что увижу столицу Мексики. Самый большой город в мире, расположенный на высоте две тысячи пятьсот метров над уровнем моря, построенный на руинах тысячелетней ацтекской цивилизации. Именно там, в доме Марии Антонии, познакомились Фидель и Че и сразу прониклись друг к другу симпатией.

Я поехал домой к Миранде и сообщил ей радостные новости. Она сказала, что гордится мной и теперь понимает, почему я решил отпечатать вторую книгу таким способом. У первого сборника не было никаких шансов быть изданным за границей, объяснил я. Он был недостаточно смелым.

Мы решили отметить это событие. Несмотря на то что я еще не получил никакого гонорара, нам удалось наскрести немного денег, достаточно для похода в ресторан, а может, и для того, чтобы после этого сходить потанцевать. Мы с Мирандой никуда не ходили вместе с рождения Ирис. Какое-то время мы были убеждены в том, что именно из-за этого наши отношения стали портиться, поэтому на тот вечер возлагали большие надежды.

Днем приехала моя мама и забрала Ирис. Мы остались одни. В квартире возникла давящая пустота, и я следил за тем, чтобы не заполнить ее вопросами, которыми обычно мучил Миранду. Вместо этого я попробовал ее соблазнить.

И потерпел полное фиаско. Мы не в первый раз собирались заняться любовью после того, что я называл «происшествием», но тогда атмосфера была иной: нежность, осторожность, всепрощение. У нас все было прекрасно. Но сейчас, когда я стал действовать с силой и самоуверенностью, дело не пошло. Ни сила, ни самоуверенность не были убедительными. Все пошло наперекосяк. Она не хотела меня, а я хотел ее не настолько сильно, чтобы моего желания хватило на нас двоих. Пальцы мои были грубыми и неуклюжими, мы были недостаточно возбуждены, и когда все уже было испорчено, я умудрился заехать локтем по бедру Миранды так, что она закричала: «Ой!»

— Может, подождем с этим? — предложила она.

Но ущерб был уже нанесен, и я выступил с обвинениями: я стал недостаточно хорошим для нее; невозможно жить с женщиной, которая постоянно думает о другом: она должна понять, что «происшествие» сделало меня неуверенным в себе и усложнило нашу жизнь. Вроде бы я спросил, испытала ли она с ним оргазм. (Памятником моему самообладанию и ее упрямству было то, что он до сих пор, спустя две недели, звался не иначе как он.)

Вечер был испорчен окончательно. Празднование моего возможного выхода на международную арену было отменено. Я лежал и обижался в нашей расшатанной скучной супружеской кровати, а Миранда встала и начала одеваться. Праздничного ужина не будет. Она больше не могла находиться здесь.

— Ты куда-то идешь? — спросил я, когда заметил, что она решила принарядиться.

— Да, иду, — сказала она.

В тот вечер шел дождь. Когда в Гаване идет ливень, то это не легкая морось и даже не проливной дождь. Это выглядит так, будто Господь выпил сорок тысяч кружек пива. Или словно весь Атлантический океан решил излиться на наши головы. В такую погоду на улицу не выходят, поэтому, когда Миранда засобиралась, стало понятно, что ей невыносимо находиться рядом со мной.

Я встал и натянул брюки и рубашку. Она надела все черное: узкие шорты и широкий хлопчатобумажный свитер с длинными рукавами. Миранде шел черный цвет. Он стройнил ее, подчеркивал цвет ее кожи и волос, делал соблазнительной. Разве не это было нам нужно: чтобы она в тот момент, когда навсегда уйдет из моей жизни, была так красива, чтобы на глаза накатывались слезы?

— Ты идешь к нему? — спросил я.

— Да, — ответила Миранда.

— Хоть зонтик захвати.