Читаем Гусман Смелый полностью

Саларраэс сулил дону Феликсу великие награды и выгоды, если только он согласится остаться у него на службе. Но, зная о горячем желании дона Феликса вернуться на родину, царь удовольствовался тем, что задержал его до дня своего бракосочетания с прекрасной Фатимой. На свадебных торжествах дон Феликс выделялся благородными манерами, и все взирали на него, как на чудо природы. Никто не метал дротики в цель с такой ловкостью, никто не мог показать такой силы рук.

Когда договорились о его освобождении и когда наступил час отъезда, царь щедро одарил его алмазами, жемчугами, серебряными и золотыми изделиями. Сусанна горько оплакивала отъезд Мендосы, уезжавшего вместе с доном Феликсом в Испанию. Но при прощании Мендоса по секрету сказав ей, что он – женщина, и это во мгновение ока излечило ее несчастную любовь, словно произошло некое чудо. Давид также поднес дону Феликсу, как спасителю своей жизни, богатые дары – парчу, шелк и драгоценности. Сусанна подарила Фелисии нитку чистых, крупных и ровных жемчужин, стоившую семьсот эскудо. Все провожали их, беспрестанно обнимая и проливая слезы.

Они вышли в море, покинув город, прославленный Миципсой,[39] который заселил его греками, – хотя теперь в нем насчитывается вряд ли более восьми тысяч очагов, – а ведь, если верить истории, этот город был когда-то столицей древней Нубии, находившейся между Ливией и Атлантидой, там, где возвышался заслуживший вечную славу Карфаген и где разыгралась трагедия Софонисбы.[40] Путешественники плыли на этот раз более счастливо и вскоре смогли приветствовать берега Испании.

Несколько дней они провели в Картахене, откуда дон Феликс отправил письмо своим родственникам. Уже в Мурсии он получил ответ, где его извещали, что старший брат его скончался, не оставив наследников. Там же Мендоса переменил платье и снова стал Фелисией. Дон Феликс отвез ее в одно из эстремадурских селений, откуда был родом его отец, и там выдал замуж за бедного, но родовитого дворянина, выделив ей в качестве приданого шесть тысяч дукатов. Дон Феликс представил Фелисию как свою кузину, чему указанный дворянин легко поверил, так как ходили слухи о ее высоком происхождении.

Чувствую я, ваша милость, что вы сильно сомневаетесь в любви Фелисии и равнодушии к ней Гусмана Смелого. Ведь она делила с ним тяготы плена в мавританских землях, подвергая себя лишениям, делила одиночество и была его утешением, а потому, скажете вы, было бы неблагодарностью пренебречь ее любовью. Клянусь вашей милости, что я и сам плохо понимаю, как это могло случиться, и могу лишь заметить, что пребывание в плену нередко соединяло животных различных видов, порождая между ними нежную привязанность, и что человек никогда не должен полагаться на себя, в подтверждение чего можно привести многочисленные примеры. Данте описывает любовь деверя и невестки, не решавшихся признаться друг другу в своем чувстве, ибо грех кровосмешения чрезвычайно тяжек,[41] а брат его, муж Франчески, был владетельным князем. Но влюбленные целые дни бывали вместе, и однажды случилось им проводить время, читая историю о любви Ланселота, Рыцаря Озера, и королевы Джиневры, как это рассказано в «Аде» самой несчастной дамой:

А Петрарка вспоминает о них в главе III «Триумфа любви»:

потому что брат, который убил их, был владыкой Римини.

На родине дона Феликса встретили очень хорошо, так как он вернулся туда, куда так долго стремилось его сердце, богатым, цветущим и изящным кабальеро. Он привлек внимание жителей города, и в первую очередь – тех, кто нуждался в его милостях, ибо со всеми был щедр и великодушен. Когда весть о каком-либо нуждающемся доходила до него, никто не уходил из его дома, не получив утешения. Он помогал бедным, стоял за правду, восстанавливал мир, и не было ни одного человека, который, по какой бы то ни было причине отказал ему в своем уважении. Все студенты настолько почитали дона Феликса, что подвиги его беспрестанно восхвалялись в латинских и кастильских стихах. Восхищение им доходило до тоге, что, когда он шел на народное празднество, народ кричал: «Да здравствует дон Феликс!», а тот, кто не присоединял к этим возгласам своего голоса, считался завистником, сколь бы почетное положение он ни занимал.