Христю пришлось долго оттаскивать — она вцепилась в гроб руками и не хотела уходить. Одарка и еще одна старушка взяли ее под руки и повели. Христя, казалось, ничего не замечала и неустанно голосила, заливаясь слезами. Страшно было слушать ее горький плач. Одарка тоже не смогла удержаться от слез. Тяжело вздыхали старухи. Несшие гроб сразу ускорили шаг, словно их кто-то подгонял; некоторые вытирали свободной рукой непрошеную слезу.

Свернули на улицу. Как раз проходили мимо двора Грыцька.

— Стой! — послышалось впереди. Христя вырвалась и снова припала к гробу.

Люди выбегали из дворов взглянуть на процессию. Выбежала и Хивря. Стоя у ворот, она набожно перекрестилась. На минуту показался Федор и скрылся за огородами. Появился и Грыцько.

— Какой черт ее принес! — были его первые слова, когда он увидел Христю. Потом он подошел к гробу, положил руку на плечо Христи и спросил:

— А ты откуда взялась?

Христя продолжала рыдать.

— Откуда, спрашиваю? — грозно крикнул Грыцько.

— Да здесь ее хоть не трогай! — крикнула Одарка. — Господи! Где же это видано… Не пришла бы, если б не пустили.

— Дай ей хоть мать похоронить, — вмешались мужчины. — Уж если убежала, то никуда не денется…

Грыцько молча отошел от гроба. Снова двинулись вперед. Христя, не умолкая, причитала. Ее охрипший голос то гудел, как порванная струна, то переходил в тонкий визг.

Грыцько успокоился только в тот день, когда из волости пришла бумага о том, что Христю совсем освободили.

— Выкрутилась! — сказал он, недовольно почесывая затылок.

— Что же ты думаешь делать, Христя? — спросила Одарка на другой день после похорон. — В своей хате жить будешь или, может, у нас поселишься? Вместе бы работали…

— Спасибо вам, Одарка. Не останусь тут ни за что. Солоно мне пришлось в этом селе — провались оно сквозь землю, кроме Божьего дома и добрых людей! Пойду искать лучшее место…

— Хоть лучшее, хоть худшее, только бы другое… — задумчиво произнесла Одарка.

Христя сгорбилась и, тяжело вздохнув, заплакала.

Часть третья

ВНИЗ ГОЛОВОЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Солнце село. Ночная тень упала на землю. Загорелись звезды на безоблачном небе, показался и месяц — полный, багрово-красный, словно в бане парился. Печально взглянул он на запыленный, шумный, суетливый город, который еще не собирается отдыхать. По булыжным мостовым тарахтят извозчичьи пролетки, снуют люди, все окна освещены. А большие дома словно в огне; из раскрытых окон доносится пенье, говор… Начинается особая ночная жизнь. Село не знает ее, как не знает и удушливого дневного зноя, раскаленного камня мостовых и домов, тесных зловонных дворов. Оно раскинулось среди просторов полей, окружено густыми садами, лугами, рекой, поэтому и днем дышит прохладой. А ночью? Да ведь еле хватает короткой летней ночи для отдыха после долгого трудового дня — не успеет заняться заря, как уже раскрываются глаза крестьянина, и вновь принимаются за работу уставшие руки.

Не то в городе: нет там ни тенистых садов, ни цветистых левад; каждый клочок земли нужен для застройки, чтобы извлечь из него больше дохода. И живут в городе не хлебопашцы, а ремесленники, купцы, паны, офицеры, евреи в ермолках и без ермолок, в дорогих суконных костюмах и в драных балахонах… Эти люди покупают за деньги все, что им нужно, а не своими руками добывают хлеб. Жизнь в городе никогда не утихает: один спит до полудня, другой ложится в полдень. А ночью, когда уляжется дневная жара, только и насладишься прохладой, поговоришь с другом или погуляешь.

Вот и у Антона Петровича Рубца собралась небольшая компания. Пришел член земской управы, капитан Селезнев, высоченный, с длинными русыми усами — такой заядлый картежник, что ему и есть не надо, только бы сражаться на «зеленом поле». Федор Гаврилович Кныш — его неизменный партнер. Они застали тут и Колесника, который пришел к хозяину поговорить о слишком низких ценах на мясо. Колесник знает, что, не промочив горло, и говорить не хочется, и по дороге захватил бутылку рома. В сумерки они уселись на крыльце, выходившем в тенистый садик, и попивали чай.

— Совсем обидно, Антон Петрович! Ей-Богу, обидно, — жаловался Колесник. — Вы только подумайте: вол стоит шестьдесят рублей, а мясо по восемь копеек фунт. Сколько его с вола возьмешь? Без ног, головы и разной требушины — хорошо, если наберется пудов пятнадцать, а скорее всего тринадцать. Вот и посчитайте: по три двадцать за пуд, за пятнадцать пудов — сорок восемь рублей, еще двенадцать не хватит. С чего их взять? Шкура стоит семь-восемь рублей, ну пусть десять; а два рубля за голову и ноги не дадут… Вот и получается — себе в убыток продаешь!

— А все-таки торгуете, — усмехнулся хозяин, глотнув крепкий чай.

— Торгуем, да лучше б уж и вовсе не торговать. Завязли с головой… как говорят: пристанет собака к возу…

— Неужели по шестьдесят рублей за вола платили? — спросил хозяин.

— Еще хорошо, что по шестьдесят. А теперь так уж купить не придется… Хе! Пропали мы совсем, — не унимался Колесник.

— А там, может, и таксу увеличат.