Читаем ГУЛАГ полностью

Секс был настолько у всех на виду, что окружающие относились к нему с большой долей безразличия. Сексуальное насилие и проституция для некоторых были частью повседневной жизни. Эдуард Бука однажды работал на лесопилке рядом с женской бригадой. Пришла группа уголовников. Они “хватали женщин, каких хотели, и валили их прямо в снег или брали их, притиснув к штабелю бревен. Женщинам это, кажется, было не впервой, и они не сопротивлялись. У них была бригадирша, но она против этого вмешательства не возражала – можно подумать, считала происходящее лишь другим видом работы”[1119]. Лев Разгон рассказывает об очень юной белокурой девчушке, которая однажды подметала лагерный двор. Сам он к тому времени уже был “вольным” и пришел навестить знакомого лагерного врача. Санитар принес Разгону “привилегированный больничный обед”, но он есть не хотел и предложил еду девчушке. “Ела она тихо и аккуратно, было в ней еще много ощутимо домашнего, воспитанного семьей”. Ему показалось, что примерно так должна выглядеть его подросшая дочь.

– Мне лечь или как, – спросила она.

А потом, не поняв, а затем испугавшись того, что со мной происходит, так же – без улыбки – оправдывающе сказала:

– Меня ведь без этого не кормят…[1120]

Иные женские бараки мало чем отличались от борделей. Солженицын вспоминает один, который был

И все же, наряду с рассказами о грубом и животном сексе, во многих воспоминаниях приводятся столь же невероятные истории о лагерной любви. Иногда она начиналась с простого женского желания получить защиту. По своеобразному лагерному правилу, о котором упоминает Герлинг-Грудзинский, женщину, имеющую “лагерного мужа”, другие мужчины не трогали[1122]. Такие “браки” не всегда были равными: приличные женщины порой начинали жить с ворами[1123]. И не всегда, как мы видим из воспоминаний Руженцевой, женщина имела здесь свободный выбор. Но неправильно было бы сводить все к принуждению и проституции. Как пишет Валерий Фрид, “скорее это были браки по расчету – а иногда и по любви”. Даже если отношения возникали по чисто практическим причинам, заключенные относились к ним серьезно. “Про сколько-нибудь постоянную любовницу зэк говорил «моя жена», – пишет Фрид. – И она про него – «муж». Это говорилось не в шутку: лагерная связь как-то очеловечивала нашу жизнь”[1124].

Любовный голод. Заключенные заглядывают в женскую зону. Рисунок Юло-Ильмара Соостера. Караганда, 1950 год

И как ни удивительно, заключенные, если они не были слишком истощены или больны, искали любви. Анатолий Жигулин пишет о своей лагерной возлюбленной, которой была политическая заключенная – “веселая, добрая, синеглазая, золотоволосая” немка Марта. Потом он узнал, что Марта родила от него дочь. Была осень 1952 года. “Всего полгода оставалось до смерти Сталина. А после смерти Сталина всех иностранцев (кроме настоящих преступников) сразу освободили. Так что Марта с ребенком, если не случилось какого-либо несчастья, уехала домой”[1125]. Воспоминания лагерного врача Исаака Фогельфангера порой читаются как роман, герой которого, минуя опасности, с которыми сопряжена связь с женой лагерного начальника, вкушает радости подлинной любви[1126].