Читаем Грустное кино полностью

Несмотря на свои тридцать четыре года, он слишком многое повидал, и все же того, чего искал, пока еще не увидел. Он снял двадцать картин – все они имели отношение к трем вещам, которых не понимал никто. Каждый из фильмов полностью отличался от других, и все же для него все они странным образом были одинаковы – подобно сериям фантастической мыльной оперы, которая никогда не может быть закончена, ибо ее концовку еще никто не написал. Фильмы были связаны (как Борис временами упоминал в своих интервью) с «Большой триадой», или, в более светлые моменты, с «Паршивой шарадой»: Смертью… Бесконечностью… и Происхождением времени. Эта триада, понятное дело, вызывала интересные вопросы – хотя от беспрестанных интервью Борис редко получал что-то помимо сомнительных прозваний «грязный урод», «коммунистический пидор» и, в особенности от впавшего в панику голливудского контингента, «психованный засранец». И все же вконец его истощило не это, а нечто гораздо худшее (в понимании режиссера) – неэффективность его фильмов. Борис чувствовал, что все его исследования, все его искания ни к чему не привели. Взгляд здесь, промельк там, потрясающая шестисотмиллиметровая съемка в бездонной пропасти поразительного абсурда – но ничего такого, о чем можно было бы потрепаться, хотя окружающие его люди только этим и занимались. А теперь, в последние два года, Борис стал катастрофически ленив – он даже не читал книг, не говоря уж о сценариях, ежедневным потоком заполняющих его контору, которую он никогда не навещал.

Хотя его считали режиссером, на самом деле Борис был кинопроизводителем – в традиции Чаплина, Бергмана, Феллини – художником, который несет полную ответственность за свои фильмы, а также полностью их контролирует. Порой, несмотря на всемирную славу, его картины наталкивались на противодействие. Кинотеатры были закрыты для него в Де-Мойне, Альбукерке, Темпле, штате Техас… а в решительном католическом городишке под названием Кабриолет даже выдали ордер на его арест. «Непристойные», «похабные», «аморальные», «порнографические» – таковы были обвинения в адрес его фильмов. Народ на киностудии, понятное дело, посмеивался – какое ему дело до горстки вонючих, помешанных на религии деревенских жлобов («Они додрочатся до усрачки, черт побери!») на всемирном рынке, – и все-таки это заставило Б. сделать паузу. В бездействии последних двух лет он внимательно просмотрел несколько так называемых порнофильмов и нашел их столь трогательно отвратительными, столь целостно лишенными эротики или какого-то сознательного юмора, что теперь временами задумывался, не было ли это в каком-то более глубоком смысле верно и в отношении его собственных работ.

В данный момент Борис думал как раз об этом, не слушая Сида Крассмана, чьи россказни он и так уже слишком хорошо знал. Но тут хозяйка вечеринки, невероятная Крошка Мари, поманила его к себе. Округлив поблескивающие губы, она вставила туда два пальца и яростно, с громким хлюпаньем их насасывала, дико закатывая глаза в монструозной имитации экстаза. Одна лишь гротескность и нежданность такого выверта заставила аппетитную старлетку, которая поблизости болтала с Лесом Харрисоном, разинуть рот и отвернуться.

– Что это, бога ради? – прошептала она.

Но Лес только хихикнул.

– Это наша очаровательная хозяйка, – сказал он, беря девушку под руку, – идем, я тебя с ней познакомлю.

– Чего? – переспросила старлетка, широко распахивая глаза и явно подозревая неладное. Прелестной девушке следовало быть очень осторожной на кутеже в Малибу.