Читаем Группа крови полностью

– Тогда идем дальше. Правило второе – никогда не клади палец на спуск, вот сюда, пока не решил стрелять. Если не решил, твой палец должен находиться вот здесь. Не на спуске, а вот здесь. Это обязательно…

Примерно до обеда мы занимались, потому что делать было нечего, да и увлекло меня это, признаюсь. Приятно выступать перед кем-то в роли учителя, пусть даже перед пацанами, у которых в голове один джихад. За пару часов многое не покажешь, но я, разрядив три автомата, показал правила безопасности, основные стойки при стрельбе, а также правила прикрытия, отступления и наступления. Для учебы мы использовали эту же улицу, мимо проходили люди, но никого не смущали ни автоматы, ни то, чем мы занимались.

Штурм помещений не показал, время не позволило. Но и то, что показал, лишним не будет, тем более что пацаны явно хотят учиться. Глаза горят.

Хотят учиться, чтобы встать на джихад.

Правильно ли я делаю, что учу их? Не знаю. Может, и неправильно. Может, еще и придется мне столкнуться с ними при других обстоятельствах. Вот только почему-то все время всплывал горький упрек спасшего меня старика о справедливости. И отмахнуться не получалось, он ведь меня спас. Поступил по справедливости, как сам ее видел. Мог бы и не спасать.

Справедливость? А что такое справедливость? Мы не знаем. Хуже того – мы не хотим знать. В Москве это тема запретная. Все завидуют друг другу, но жаждой справедливости это назвать нельзя. Вспомнилась одна прочитанная книжка – раб мечтает не о свободе, раб мечтает о том, чтобы у него самого были рабы.

Так и мы.

Многое мы просто замалчиваем. Не хотим об этом говорить. Каждый из нас рад тому, что урвал, угрыз и утащил в свою нору. Каждый из нас боится… думаете, я других обвиняю? А сам белый и пушистый? Да нет. Я и сам покупаю недвижимость в Берлине – для чего? А из-за страха. Из-за страха лишиться всего.

В чем справедливость? В том, чтобы все получали одинаково? Бред, это признают все, и начальники, и даже подчиненные. А тогда в чем?

А хрен его знает. Мы раньше, говорят, к ней шли да заблудились по дороге. А теперь и идти не пытаемся…

Пообедали. Вышли. Перед этим посмотрели Интернет – лежит в лежку. Делать было нечего, начали делать то же самое: я – учить, пацаны – учиться. Заодно они меж делом тоже учили меня, говорили, как надо себя вести. Потом, ближе к концу дня, я увидел вдалеке пыль и насторожился. Это – на дороге.

– На дороге кто-то есть.

Салим бросил винтовку в багажник, вскочил на крышу пикапа.

– Али! Али!

…

Я подобрал автоматы и убрал их. Потом проверил свой. Патрон был в патроннике. Позиция три…

Конвой остановился примерно там, где остановили меня, я посмотрел через оптический прицел, и с ходу стало понятно, что что-то неладное.

На машинах были следы от пуль, я это видел даже отсюда. У одной вырван весь борт с мясом, еще одну тащили на буксире. Стекла в хлам, только у одной машины еще держатся.

Похоже, попали в переделку. Из дома, где я нашел временный приют, выбежали две женщины в черном, они были похожи на ворон. Они метнулись вниз, и они были не единственными – женщины бежали и с тех домов, что были выше. Бежали молча, и зрелище было жутковатым и угнетающим одновременно.

Мы оплакиваем своих убитых, но кто знает, каково им? А ведь они несут потери в десятки, в сотни раз больше, чем мы. В этом и есть корень той дикой ненависти, которая толкает их на джихад? Наверное, да.

Но что же нам делать? И что делать конкретно мне?

Бежать было некуда. И незачем. Я так и остался. Сидел на борту машины – бежать некуда – с винтовкой. Если что, то не поможет даже пулемет.

Из дома вышел старик, который спас меня, Абу Искандер, он пошел вниз по улице, но остановился и почему-то подошел ко мне.

– Сегодня тяжкий день… – сказал он.

Я ничего не ответил, потому что не знал, что отвечать.

От машин несли мертвых, окровавленных, несли на руках. Раздавались крики и плач, было совсем не по себе.

Одного из убитых занесли в дом, где мне дали временный приют. От толпы отделился и подошел к Абу Искандеру бородач средних лет с автоматом Калашникова на ремне под рукой. Полоснуть – секунда.

– Отец… – сказал бородач, – твой сын и мой брат Искандер шахид инша’Аллагъ!

– Никоим образом не считай мертвыми тех, кто пал на пути Аллаха. Нет, они живы… – ответил старик. – Пусть Аллах Всевышний примет шахаду Искандера, и пусть он введет его в высшее общество, как и других шахидов, пусть он простит ошибки в его амалиятах и его иджтихаде[109].

Мне хотелось провалиться сквозь землю, но я не мог. Пусть я и не понимал, о чем говорят эти люди, но слова «шахид» и «Аллах» теперь знают все, кто смотрит телевизор.

– Аллаху акбар…

– Аллаху акбар, – синхронно сказали все, повторяя за бородачом.

– Как был убит мой сын и твой брат?

– Мы попали в засаду бандитов.

…